— Не пущу.
— Валентин!
Валька бестрепетно выдержал гневный взгляд из серой стали. «Можешь попробовать прорваться силой, но учти: я стану сопротивляться». Серый ощерился. Шагнул вперёд, совсем-совсем близко.
— Не пустишь, значит? Так понравилось, когда Олежа тебя по углам зажимал, что и от меня на такие знаки внимания согласен?
Благоразумная Валькина часть выключилась с громким щелчком, предоставив полную свободу своей нерассуждающей, импульсивной близняшке: — Согласен!
Словно в замедленной съёмке он видел, как яростный прищур распахивается недоверчивым изумлением, как Серый отступает: «Не врёшь?» — «Нет, конечно!» И радость, щекотными пузырьками поднимающаяся из живота к гортани: «Если ты сейчас мне не поверишь, захочешь подтверждения — то я тебя поцелую, понял?»
Должно быть, он слишком громко подумал последнюю мысль.
— Ну уж нет! — у Серого злым тиком дёрнулась щека. — Не будет этого, слышишь? Никогда!
Он рванулся к выходу, напролом, как пушинку отбрасывая Вальку прочь с дороги. Шарахнул дверью — в вестибюле штукатурка посыпалась. И вместе с нею рассыпались, в асбестовую пыль разлетелись все наивные, глупые, несбыточные, но такие сладкие Валькины мечты.
***
С того дня время перестало существовать. Точнее, его река вдруг изменила русло, оставив Вальку в илистой стоячей воде старицы. Он, хоть и не видел в этом особого смысла, зачем-то продолжал есть, спать, ходить на занятия — как единожды заведённая механическая игрушка. «Ещё лет пятьдесят, если повезет — сорок, — размышлял Валька ночами, пялясь в потолок и слушая мерное дыхание спящего Олега. — Долго, только что поделать? Не топиться же идти». После неудачной новогодней попытки мысли о самоубийстве вызывали у него стойкое отвращение.
Неизвестно, как Серый объяснил другу решение о переезде, но никаких репрессий для Вальки оно не принесло. Оставшиеся вдвоём жители четвёртой комнаты поддерживали вежливые соседские отношения, обмениваясь исключительно бытовыми фразами о том, что купить, что приготовить, кто во сколько вернётся с пар и тому подобным. Правда иногда Вальке казалось, будто он боковым зрением улавливает задумчиво-оценивающий взгляд Воеводы в свою сторону. Тем не менее, произошедшие в составе жильцов перемены они ни разу не обсуждали.
Неделю или полторы спустя, за мирным ужином, когда ничто не предвещало беды, Олег мимоходом заметил: — И всё-таки надо было тогда тебя трахнуть.
Валька чуть не подавился фрикаделькой.
— Не нервничай, Валюха, — хотя под таким пронизывающим взглядом и памятник занервничал бы. — История не знает сослагательного наклонения. А жаль.
— Почему? — наконец прокашлялся Валька.
— Потому что я не верю, будто ты был бы нужен ему порченым. Ладно, проехали. Слушай внимательно и запоминай. Завтра у нас отменили первые две пары, это раз. Парковый, двенадцать, квартира тридцать один, это два. Не переубедишь его вернуться — сам тоже можешь не приходить, это три. Вопросы по существу?
— Нет вопросов, — а те, что теснятся на языке, существенными не считаются. «Завтра», — Валька подобрался, словно перед прыжком с моста. Понятие времени больше не было умозрительной абстракцией.
***
Если бы ему кто-нибудь задал вопрос: «Слушай, а зачем ты бегаешь?» — Серый бы ответил: «Для синхронизации». Себя с собой, себя с миром. Бег отключал суетливый разум, оставлял наедине с ощущениями работы мышц, биения сердца, ритма дыхания. Реальность сужалась до петляющей между деревьев тропки или асфальта парковой дорожки, до глухого стука подошв, до скольжения вдоль кожи воздушных потоков. Серый с трудом представлял, как люди могут нормально жить, не счищая с себя хоть иногда липкую грязь бытовой суеты, неважных тревог, мелочных обид. Не встречаясь с собой лицом к лицу, без прикрас и осуждения. Ежеутренние полтора часа были невеликой платой за душевную гармонию; он привык к ним так же, как привыкают мыть руки перед едой. В частности поэтому вынужденные недели бездействия после идиотского ранения стали для него в настолько тяжёлым испытанием.
Олежа, кстати, прекрасно понимал суть происходящего: у него была своя собственная перезагрузка — боксёрский мешок в качалке общежития. Пускай не каждый день, но пару-тройку раз в неделю он методично отрабатывал удары на спортивном инвентаре, сражаясь с воображаемым противником. Здесь тоже заключалось различие между ними: то, что Серый искал внутри, Олег находил вовне. Идеально подогнанные шестерни противоположностей, где зубцу самой сложной формы на микронном уровне соответствовала подходящая впадина, соединяли их в единый сложный механизм дружбы. Серый чётко знал: если содрать с него шкуру, то на изнанке можно будет легко прочесть намертво выжженное клеймо «Олежа — друг».