— Ещё бы ты не раскаялся, после месяца-то в гипсе.
Тут Валюха не утерпел: — А что там случилось? На горушке?
Олег состроил непроницаемую мину: от меня ты про этот позор не услышишь. Зато Серый не собирался щадить ничьё самолюбие.
— Наш общий друг как-то решил, что он мегакрутой лыжник — хоть завтра на Олимпиаду. Дабы подтвердить это звание, Олежа устроил скоростной слалом с самой опасной из найденных нами горок. Результатом стали перелом ноги, вывихнутое плечо и разбитый в щепки спортинвентарь.
— А ещё два часа ада, за которые Серёга вытаскивал меня на трассу, ловил машину и устраивал в «травму». Тогда он поклялся страшнейшей из клятв обязательно рассказать эту историю моей будущей жене — пусть знает, насколько её муж безмозглый экстремал.
— Вот не надо про «безмозглого» — такого я не говорил.
— Такое говорю про себя я сам, поскольку в этом плане за прошедшие годы мало, что изменилось, — Олег натянуто улыбнулся — шучу, мол, — и вернул вопрос: — А вы здесь остаётесь?
— Ага, — за обоих ответил Валёк. — У меня тридцатого последний зачёт, а второго — электротехника. Некогда кататься.
— Вон оно как… — с пониманием протянул Воевода. Кататься ему некогда, ну-ну. И то, что общага дней на пять остаётся почти пустой, совсем роли не играет.
Валюха отвернулся к монитору, сделав занятое выражение лица, но кончики ушей у него всё-таки покраснели. «Омут с чертями. Ох, знал бы я в сентябре… А лучше в июне, мае, апреле, год, полтора назад — идиот, столько наворотил, напутал, дров наломал!»
— Олежа.
«Да?»
— Не нужно.
— Тебе виднее, — Олег за шкирку вытащил себя из Серёгиного кресла. Он-то зашёл к ним на пять минут: перетереть с другом пару моментов по расчётам для будущего диплома — и завис на добрый час. — Ну, будьте здоровы, живите богато, а я попёр до дому, до хаты. Завтра в восемь десять на перекрёстке?
— Как всегда, — кивнул Серый. — Настасья пойдёт лабы защищать?
— В душе не знаю. Она собиралась их допечатывать, потом выяснилось, что записи куда-то задевались, — короче, ты понял.
— Понял. Передай ей: у нас варианты должны быть одинаковыми, поэтому пусть приходит, за полпары от руки напишет.
— Передам. Всё, всем пока!
«Фигасе, новости! — удивлялся Олег, сбегая по ступенькам общаговского крыльца. — Светлая память Михайло Потапычу, раз Серёга сам списать предложил». Это оттого, что он чувствует себя виноватым перед твоей женой, проскрипел снег под ногами. Не переубедил ты его, согласился кусачий декабрьский мороз. «Ничего, дайте срок — выплачу и этот долг. С процентами».
Вечером двадцать седьмого декабря неожиданно выяснилось: нельзя вот так просто взять и уехать на новогодние праздники.
— Олег, поговори с Серым — пусть Джордж у них недельку поживёт. Он автобусы плохо переносит, а к вам добираться шесть часов.
— Поговори сама, — бессердечно отмахнулся Воевода, перебиравший внутренности списанного с кафедры системника. Материнка нормальная, проц можно попробовать разогнать, и где-то в загашнике валялась подходящая планка оперативки. «Будет Валюхе полезный подарок к окончанию семестра. Если, конечно, Серёга монитор у секретарей выцыганит».
— Но это же твой друг, — не отставала Настя.
— Угу, и твой кот, — Олег аккуратно вынул процессор. Теперь понятно, почему машина так зверски тормозила: термопасты — Жорик три года плакал.
— Олег!
— Всё, Насть, проехали. Хочешь навязать парням Джорджа — твоё дело, только меня не впутывай.
Настюха надулась и занялась ужином, который в тот вечер получился особенно безвкусным.
Жорик был зверем понятливым. Стоило хозяйке достать с антресоли пластиковую переноску, как он сразу смекнул, к чему такие приготовления. Поэтому, когда Олег вернулся домой из качалки, его в дверях едва не сбил с ног меховой снаряд, устремившийся на волю, в пампасы.
— Их лордство изволили свалить, — сообщил Воевода жене.
— Да ты что? Слушай, а вдруг он утром не вернётся? Мы же в девять уезжаем.
— Значит, здесь останется.
— То есть как здесь? — всплеснула руками Настя. — Его нельзя одного на улице оставлять: зима, мороз, собаки!..
Олег мог бы справедливо заметить, что Жорик, не будь дураком, завтра к вечеру объявится у Серого с Валюхой, сделает печальные глаза и благополучно перекантуется в тепле и сытости до приезда хозяйки. Однако для Настёны сентенции такого рода имели характер однозначно живодёрский, поэтому её супруг применил тактику «слово — серебро, молчание — золото», которую позже возвёл в ранг обязательного условия для сохранения мира в семье.