— Во-первых, ты не храпишь. Во-вторых, раньше не мешал и сейчас не помешаешь.
«Раньше? Это весной, выходит? Ну, блин, партизаны-подпольщики!»
Итак, Олег временно вселился в комнату 407/4 и уже на следующее утро чувствовал себя так, будто никуда в последние полгода не переезжал. Они с Серым наконец-то вышли на ещё осенью оговоренную работу монтажниками — по двенадцать часов, два через два. Но во сколько бы и насколько уставшими друзья не возвращались домой, их всегда ждали готовый ужин, горячий чайник и полный холодильник. Бонусом шло довольное смущение Валька, когда его совершенно за дело благодарили и хвалили. Эту черту Воевода никак не мог в нём понять, однако признавал: видеть искреннюю радость в ответ на шутливое «Валюха! Спаситель ты наш от голодной смерти!» было весьма приятно.
Незаметно получилось так, что Олег вновь вернулся к наблюдению за соседскими отношениями. Благо, теперь пищи для размышлений стало больше: после ноябрьского нырка в параллельную реальность его частично перестали стесняться. К примеру, на время послеобеденной сиесты выходного дня парочка могла преспокойно завалиться спать вместе. Валёк, кстати говоря, и здесь отличился: во сне он умудрялся совершенно неудобным, невозможным для обычного человека образом «закопаться» под бок к Серому.
— Слушай, как только ты его ненароком придавить не боишься? Вот уж действительно, мог бы — под кожу бы забрался.
Как всегда случалось при упоминании Валентина в личном разговоре, взгляд друга ласково потеплел.
— Олежа, ты же знаешь про выверт психики, который происходит у долго голодавших людей?
— Про то, что они делают тайники с едой, даже когда всего становится вдоволь?
— Да. С Валей примерно то же самое случилось, только в отношении собственной нужности другим людям. Ему до сих пор не хватает уверенности в том, что его не прогонят, не оставят в одиночестве за какой-то проступок. Во время бодрствования разум держит иррациональные страхи в узде, но во сне они себя проявляют в полный рост. И это страшно, на самом деле.
— Да уж, — Олег покатал в пальцах нераскуренную сигарету. Щёлкнул зажигалкой, но поджигать никотиновую отраву не стал. — А я всё в толк не возьму, откуда такие реакции на банальнейшие из добрых слов.
— Я ведь говорил, наши с ним тараканы отлично друг друга дополняют, — Серый задумчиво смотрел сквозь окно курилки на размоченный февральской оттепелью двор общежития. — Встретились два одиночества, иначе не назовёшь.
— В смысле, «одиночества»? — «А как же я?»
— Прости, утрировал, не подумав. Только понимаешь, я всегда считал и продолжаю считать тебя в этом плане нормальным человеком со здоровой психикой.
Олег недоверчиво покосился на приятеля: да ладно, это после осеннего помрачения я «нормальный»? После того, как запланировал прожить в семье восемнадцать лет, а потом сделать ручкой жене и ребёнку? И особенно «нормальность» и «здоровье» подчёркивает причина моего будущего ухода, которая сейчас стоит рядом и вот-вот получит ожог дотлевшей почти до фильтра сигаретой.
— Олежа, я снова прошу тебя хорошо и честно обо всём подумать. Ты четыре года добивался Настасью, ты после первого свидания с ней знал, как назовёшь вашу будущую дочку. Тебе нужна обыкновенная, крепкая семья, которую мы даже приблизительно не сможем заменить.
— Дружище, поверь, прежде всего мне нужны понимание на грани телепатии и безусловное принятие меня со всеми некрасивыми сторонами характера. Родство душ, если желаешь патетики. Я и так, и этак пробовал семейную жизнь на зуб: ну, не выходит жить, постоянно приподнявшись на цыпочки. Мне нужно что-то лучше. Честнее.
Серый грустно покачал головой.
— Не боишься всё сломать, а потом снова разочароваться?
— Разочароваться? В ком? В тебе, которого знаю три четверти жизни? В Валентине, сумевшем простить такое, что я сам не до конца себе простил? Без сомнений и торга разделившим со мной самую великую свою драгоценность? Смешное предположение, тебе не кажется?
— Кажется. Долгий путь предстоит, да, Олег-царевич? Долгий и трудный. Но ты не печалься: мы будем рядом. Мы поможем.
***
Настя вернулась позже, чем планировала: в конце апреля. Невозможно прекрасная, окутанная медовым ореолом будущего материнства, она павой выплыла из автобуса, и у Олега перехватило дыхание от её женственной прелести.
— Здравствуй, лебёдушка моя.
— Здравствуй, — она опустила ресницы, несколько смущённая горящим взглядом мужа. — У меня там сумки в багажнике, достанешь?