Бывает и так: устраивает пчеловод вокруг пасеки самые разные грохоты и колотушки — подвешивает на проволоке банки с камнями, обрезки труб, мастерит громкие колотушки по ручью, что бежит с гор мимо пасеки, — здесь уже за тебя гремит колотушками вода. Придешь на такую пасеку — нет никого, а вокруг что-то все время постукивает, поскрипывает.
Говорят, побаивается медведь таких колотушек и грохотов. Да и не только говорят. Прежде чем пойти на пасеку, разговорился я с пожилой женщиной, которая до этого года работала там. И рассказала она, как две женщины, она и ее сестра, держали пасеку, как выкладывали тряпочки с порохом, как попугивали медведя колотушками, — и за все время не сунулся к ним никакой медведь.
Слушал я рассказы пожилой женщины, много лет ходившей за пчелами, и понимал, что пчеловод, который теперь отвечал за пасеку, сам виноват во всем, не постарался, не подумал, не побеспокоился, а теперь вот и расплачивается за беспечность.
Закончила рассказ пожилая женщина так:
— А теперь что — медведя избаловали. Теперь только стрелять его. И все.
Хоть и уважал я эту старательную и смелую женщину, но согласиться с ней не согласился, правда, и план свой ей не открыл. Были у меня другие мысли, другие думы. Здесь, возле алтайской пасеки, на которой хозяйничал теперь медведь, вспоминал встречи с медведями в Архангельских и Вологодских лесах, в Карелии, и верилось, что и алтайский мишка «поймет» меня, что удастся урезонить его, «уговорить», отвести от пасеки, как отводили и волков, и медведей от стада известные мне пастухи.
Я понимал, что наш «разговор», конечно, может быть трудным, — ведь медведя уже избаловали, испортили. Как оно все обернется?.. Но все-таки хотелось верить, что есть у любого зверя «уважительность», что ли, к человеку, к самому сильному существу на земле. И должен был я вернуть этому зверю, избалованному, испорченному, его прежнюю «уважительность», должен был и здесь, где медведя многие побаивались, утвердиться в своих предположениях, как утвердился когда-то в добродушии этого большого и сильного зверя в Архангельской тайге.
Во время своего первого дежурства на пасеке как-то объясняться с медведем я не собирался. Сначала я хотел выяснить все подробности медвежьих походов за медом, а главное, проверить расписание этих походов.
Уже не раз слышал я здесь, на Алтае, что у всех медвежьих походов за медом есть одно общее правило: зверь, разоривший улей и вдосталь наевшийся меду, заявится следующий раз на пасеку только на третий день, то есть сможет обойтись без новой порции сладкого почти двое суток. Откуда взялось такое правило, я не допытывался. Подтвердили мне это правило и люди пожилые, многое повидавшие в горах, а потому я не сомневался, что какая-то закономерность, какое-то расписание действительно существует у медведей, и если этому расписанию верить, то именно в эту ночь, в это мое дежурство, медведь и должен был явиться к ульям.
Моя первая вахта закончилась благополучно. Медведь действительно явился и напрямик пошел к ульям. Но моя собака остановила его, и зверь отступил, бродил всю ночь вокруг пасеки, тревожил пса, но не показывался и к утру ушел вверх по реке.
Утром я сдал пасеку пчеловоду, а вечером снова был на месте и снова остался на пасеке один встречать новую ночь.
Прошлую ночь собака бегала по пасеке, но на этот раз я закрыл ее в избушку. Пес дремал возле моих ног. Я сидел за столиком у окна, стекло из окна я выставил и теперь мог слышать все ночные звуки.
Солнце ушло за горы, и тайга сразу стихла. Тут же исчезли сороки и дрозды, которые громкими криками встретили мое появление, и в наступившей тишине разобрал я возню мышей под кустом, куда пчеловод выбрасывал из избушки мусор. Под окном скользнул быстрый зверек. Он появился и пропал так быстро, что я не успел разобрать, кто это: ласка или горностай. Зверек шмыгнул к мусорной куче, и там тут же стихли мыши. В полутьме еще можно было разобрать стрелки часов — шел одиннадцатый час.
Я допускал, что медведь может выйти на пасеку неслышно, появиться вдруг, как таежная тень. Если он выйдет к ульям впереди, напротив избушки, я обязательно замечу его. Если подойдет слева, за кустами, то кусты скроют зверя. Но и тогда я все равно услышу легкий удар-скребок когтей по крышке улья, услышу, как крышка стукнет о землю, услышу, как зверь начнет вытряхивать из улья рамки с медом, и, наконец, услышу фырканье, ворчание, чавканье — по-другому есть мед медведь пока не научился. Я должен был услышать медведя даже тогда, когда он не станет есть мед здесь, а ухватит улей передними лапами и понесет его в лес и тут когти зверя обязательно хоть раз чиркнут по стенке улья, обязательно скользнут по дереву…