— Не порезалась? — косится на меня Паша, пока мы идём по дорожке в дом.
Вдвоём.
Это странный вопрос, учитывая, что я почти не прикасалась к острым предметам. Но я просто мотаю головой — мол, нет.
Мой телефон оказался на тумбе в углу беседки, там, где обычно стоят охлаждённые напитки и хлеб. Пока все были заняты, я успела переключить его в беззвучный режим.
Вряд ли Паша что-то понял… Вряд ли осознал, что телефон Марины теперь у меня. Но тело мелко знобит от самой возможности быть разоблачённой.
Наверняка он ни сном ни духом, что это я… перед зеркалом, почти обнажённая. Сопоставить ту раскованную девушку из переписки и эту — в закрытом длинном одеянии — просто невозможно. Абсолютно.
И это хорошо…
Это Маринка бы рискнула. Причём влёгкую, чтобы подразнить парня. К тому же у неё тоже фигура в форме гитары. Чуть другая, но не менее охуенная.
— Этот прилизанный пидар собирается сосватать тебя, или мне показалось? — спрашивает Пашка, толкая входную дверь и пропуская меня внутрь.
Прямо на пороге висит множество икон. В этой части дома особенно. Поэтому я показательно цокаю языком и, проходя мимо, оглядываюсь на него с укором.
За ту секунду, что Бессонов оказывается слишком близко, я успеваю отметить, как приятно он пахнет. Его одежда и кожа пропитаны чем-то притягательным, тёплым, по-мужски уверенным, и от этого по телу пробегает дрожь, а волоски встают дыбом.
— Нельзя ругаться, — осторожно напоминаю.
— Я что, где-то соврал? Пидар. Прилизанный.
Бессонов не умолкает, сколько бы я ни пыталась его унять. Наоборот, только повышает голос. И я, не выдержав, прыскаю от смеха.
На кухне, несмотря на недавнюю суматоху, — идеальный порядок. Здесь всегда чисто и аккуратно, потому что таковы правила. Раньше я не придавала этому значения, но с новой семьёй пришли и новые привычки.
Многие знакомые и жители посёлка почему-то уверены, что в доме священника всё старое и обветшалое. На деле же — современный ремонт и хорошая мебель. Техника не хуже, чем у других.
— Понятия не имею, какие у него намерения, — беспечно отвечаю. — Честно говоря, мне совершенно всё равно.
Я высыпаю осколки в урну, а Паша тем временем садится на стул, осматривается и, приоткрыв полотенце, под которым томятся пирожки со сладкой начинкой, тянется за одним.
— Я возьму, ок?
Киваю, откидывая косу за плечо. Тщательно мою руки. В этой кухне обычно много места, но сейчас она кажется тесной. Будто стены подвигаются ближе. Воздух душный, наэлектризован до предела. Не знаю, чувствую ли это только я — или просто уже не различаю, где начинается и заканчивается моё чересчур бурное воображение.
— Я положу тебе с собой. Передашь Оксане Евгеньевне и Константину Сергеевичу.
С родителями Паши у меня хорошие отношения. Он единственный ребёнок в семье. Насколько я знаю, когда-то у него была младшая сестра, но с ней произошёл несчастный случай около десяти лет назад.
Не дожидаясь согласия, нахожу в верхнем кухонном шкафу одноразовые картонные контейнеры для еды и складываю туда несколько пирожков — аккуратно, бок о бок, чтобы не примялись по дороге.
Бессонов сидит через стол от меня, но длина его рук позволяет перехватить меня за запястье и крепко сжать, чтобы я прервалась.
Вскинув взгляд, чувствую, что пятки прирастают к полу. Я часто и прерывисто дышу. Маленькими-маленькими порциями поглощая кислород. Стоит мне встретиться с ним глазами, как весь мир сужается до одной-единственной точки. Меня переполняет необъяснимый трепет и растерянность. Желание вырваться — и одновременно остаться.
— Если будут жестить — скажи мне, пожалуйста, — серьёзно просит Паша. — Не терпи, ладно? Он тебе в отцы годится.
Бессонов медленно спускается взглядом с моих глаз к шее. К груди. Ниже. Я ни жива, ни мертва, но тщательно скрываю бурю, которая закручивается внутри — и стихает, когда он стремительно возвращает взгляд обратно.
Кажется, поведение местных прихожан за столом возмутило не только меня. То, как меня фактически предлагали мужчине вдвое старше. И это невероятно ценно: знать, что есть тот, кто может заступиться. Стоит только попросить.
Светлые, выгоревшие на солнце брови хмурятся. Челюсть крепко смыкается, на скулах играют желваки. Крылья носа широко раздуваются, и пока Паша злится на Владимира, в моём животе вспыхивают искры. Одна за другой. Разрастаясь до жара.
— Ладно, — мягко высвобождаю запястье. — А у тебя… какие намерения по отношению к моей подруге?
Я скрещиваю руки на груди, принимая воинственную позу, но эта поза — единственное, что не выдаёт волнения в движениях. Спросив это, я отдаю себе отчёт в том, что перехожу некую черту.
— А что? — Паша отвечает вопросом на вопрос, откидывается спиной к стене и, тоже возводя барьер, роняет ладони на бёдра.
— Просто интересуюсь. Не хотелось бы потом вытаскивать её из депрессии.
— Намерения серьёзные, — жёстко припечатывает он. — Не на один вечер.
— Ясно. Тогда я спокойна.
Я отвожу взгляд на сахарницу в мелкий цветочек, изо всех сил удерживая лицо неподвижным. Где-то в глубине души я надеялась, что его ответ окажется менее прямым. Менее твёрдым. Не таким, что моментально гасит жар в животе, словно кто-то окатил его ведром ледяной воды.
Ну что ж… сама напросилась.
— Хочешь дать какой-то совет? — спрашивает Паша, не меняя интонации.
В голосе ни иронии, ни злости. Только какая-то неуместная, почти обезоруживающая откровенность.
— С моей стороны было бы неправильно хоть как-то комментировать подобные вещи.
Пододвинув к Бессонову контейнер, даю понять, что на этом разговор окончен:
— Передавай родителям привет.
Боковым зрением замечаю, как он встаёт во весь рост, ещё сильнее вытесняя из кухни пространство и воздух. Я делаю вид, что занята более насущными делами вроде подготовки обеда к десерту. Прощаюсь сухо, коротко. Не позволяю себе даже мельком взглянуть на Пашу напоследок.
Но стоит ему выйти на улицу, как мой взгляд всё равно провожает его до ворот, а потом и дальше, пока машина не исчезает за поворотом.
К телефону я возвращаюсь почти сразу. Ставлю на стол пироги и вежливо откланиваюсь перед гостями, сославшись на занятость в универе.
Пока иду на свою территорию, ловлю себя на том, что крепко прижимаю телефон к груди, и что моё терпение, похоже, на нуле.
Закрывшись на замок, снимаю обувь, прохожу в спальню и, сев на край кровати, открываю то самое входящее сообщение.
Несмотря на сомнения — стереть чат и прекратить играть роль — предложение Паши будит во мне нечто безрассудное, на что хочется ответить согласием не раздумывая:
«У меня к тебе тоже есть пара неудобных вопросов. Если я честно прошёл твой блиц, могу рассчитывать на симметричную игру?»
11
Мне нечего рассказывать о своих предпочтениях в сексе, если Паша хочет спросить об этом. Выдумывать не хочется. Отвечать от лица Марины — тем более.
Если бы переписку вела она, это было бы без сомнений честно. Все истории, которые я слышала от неё, звучали как из взрослого кино: без стеснения, без драмы, с огоньком.