— Вот гадство…
Рассматривая телефон, который с трудом подаёт признаки жизни, я пытаюсь что-то сделать с экраном, но паутина трещин почти полностью скрывает изображение.
Пара отчаянных свайпов не дают результата.
Это ещё один пункт к вечеру, который идёт не по плану.
У меня есть кое-какие накопления, но они точно не рассчитаны на спонтанную и дорогостоящую покупку.
Оставив мобильный на полке рядом с коробками, я делаю глубокий вдох, беру две бутылки шампанского и выхожу из кладовки, стараясь не выдать раздражения.
Повсюду голоса, музыка и смех. Гостей в доме стало в два раза больше. Без шуток — в два. Теперь они занимают не только гостиную, но и коридор, лестницу, кухню и часть веранды.
Не знаю, как Марина, но я волнуюсь, что с домом её родителей что-нибудь случится. Здесь всё буквально дышит дороговизной. Каждый уголок.
Чтобы найти подругу, много усилий не требуется: как и десять минут назад, она стоит напротив Пашки, глядя на него снизу вверх с каким-то щенячьим восторгом.
Марина игриво теребит локон и всё время чуть подаётся вперёд, потому что ловит каждое его слово. Улыбается. Флиртует.
Она светится — настоящим, почти осязаемым светом. И всё бы ничего, если бы этот свет не отражался и в голубых глазах напротив.
Это настоящее откровение для меня. Абсолютно неожиданное откровение, которое сложно игнорировать.
Потому что до этого момента я наивно полагала, что Пашка — единственный, кто подруге совершенно не интересен. При всех ухажёрах, которые крутились вокруг неё, она никогда не теряла головы. А сейчас будто кто-то щёлкнул тумблером: движения стали плавнее, улыбка — теплее, а взгляд цепляется за Бессонова, как за якорь.
Вопреки тому, что это абсурдно, я наливаю в бумажный стаканчик немного шампанского и нахожу место, откуда открывается обзор на новоиспечённую парочку.
Мне не хочется делать ставок, будет ли между ними секс, но эти мысли, как надоедливые мухи, сами лезут в голову. И жужжат настолько настойчиво, что ни одно усилие их прогнать не приносит облегчения.
Скорее всего, да.
Да, они переспят.
Их контакт слишком личный. Паша целенаправленно искал Марину. Он сорвался с тренировки и приехал к ней, чтобы попрощаться. Между ними нет ни запретов, ни обязательств. Ему двадцать три, он заканчивает вуз в этом году, и я не вижу ни одного довода против того, чтобы он не смог остаться на ночь в этом доме — хотя и я в этом доме сегодня остаюсь.
Я делаю глоток шампанского, ощущая, как пузырьки приятно лопаются на языке. Пальцы сжимают стаканчик до тех пор, пока тонкий картон не начинает прогибаться под ними.
В нашей семье алкоголь табу. В нашей семье многое табу — и сейчас я осознанно нарушаю очередное из них.
Я не хотела, чтобы меня брали в приёмную семью. В детском доме, куда меня определили, было не так уж плохо. Там было понятно, где своё, а где чужое. Кто друг, а кто враг. Там никто не играл в любовь, если не чувствовал её.
А в новой семье — бесконечные улыбки и объятия, разговоры о правилах и морали. Прикрытые упрёки.
Я не просила.
Но научилась быть удобной. Скромной. Благодарной. Ненавязчивой.
Я искренне не понимала, зачем удочерять девочку тринадцати лет. Осознала позже, когда в семье, помимо меня, оказалось ещё несколько таких же, как я.
Старших брали не ради любви, а ради помощи. Это была своеобразная плата.
— Аня, это ты? Серьёзно? — неожиданно передо мной появляется Антон — друг Пашки, который несколько раз заезжал к нам, чтобы помочь разгрузить стройматериалы. — Ты не против, если я рядом постою? Тут сквозняком не дует, и вид отличный…
Антон неприкрыто гуляет по мне взглядом, сдвинув брови к переносице и задерживаясь на вырезе платья чуть дольше, чем нужно.
— Да, пожалуйста. Можешь стоять — я уже ухожу.
Оторвав каблуки от пола как раз в тот момент, когда Марина невесомо касается губ Пашки, я резко выпрямляюсь.
Этот поцелуй — неслучайный. Не пьяный. Не на спор.
Подруга сжимает чёрную толстовку в кулаках, встаёт на носочки и тянет его за нижнюю губу — медленно, наслаждаясь каждым миллиметром. У неё послезавтра вылет. Никто не знает, но возвращаться она не планирует… А он обхватывает её шею ладонью, мягко притягивая ближе, большим пальцем касаясь участка под волосами.
От этого собственнического жеста становится жарко, а кожа под платьем начинает покалывать.
Нет ничего необычного в том, что взрослый, свободный Паша целует девушку. Что он вообще умеет целовать. Просто я не знала, что он умеет делать это до мурашек — причём до моих, хотя целуют вообще-то не меня.
К сожалению, Антон не отстаёт, увязываясь следом, когда я прохожу на кухню и открываю холодильник, чтобы достать оттуда охлаждённую воду и потушить вспышку, от которой пылают щёки.
— Народ, конечно, разошёлся. Я думал, будет скромно — торт, свечки… — говорит он мне в спину. — А тут чуть ли не целая свадьба.
— Мы звали человек двадцать, — отрешённо отвечаю. — Откуда взялись остальные — понятия не имею.
— Наверное, придётся клининг нанимать.
— Ага.
С шипением открутив крышку, присасываюсь к горлышку, утоляя жажду. Несколько капель воды стекает по подбородку, попадая на ткань платья. Всё это — и многое другое — сопровождается липким вниманием Антона, от которого я хотела бы избавиться.
— Как это тебя отпустили на тусовку, Ань? — не унимается он, продолжая пытаться втянуть меня в разговор. — Ты же здесь на ночь?
— Мне двадцать лет, и я сама решаю, куда и к кому иду.
— А молиться перед сном нужно?
— Что?
Кривоватая ухмылка Антона указывает на то, что он явно перебрал с алкоголем. Я замечаю это только теперь, как и его рассеянные жесты и расширенные зрачки.
Он наваливается на стол, подперев подбородок руками и глядя на меня снизу вверх.
Что именно меня спросили, я прекрасно расслышала, но даю Антону шанс исправиться и забрать свои слова обратно.
— Молиться, говорю, перед сном нужно или нет?
Пытаясь справиться со вспышкой агрессии, я набираю в лёгкие больше воздуха, чтобы ответить, но вместо меня это делает Паша.
Он появляется справа. Не торопясь, встаёт между мной и Антоном, словно заслоняя собой. Его локоть почти касается моего тела, и это волнует сильнее, чем хотелось бы. Если Бессонов приблизится еще на миллиметр, придется признать, что я не справляюсь с грёбаной тахикардией.
— Тох, уймись, — произносит спокойно, но с нажимом.
Не глядя на меня, но плавным движением высвободив бутылку из моих пальцев, Паша забирает её себе.
— Нет, ну мне правда интересно, как ведут себя монашки. Что им можно, а что нельзя? В какой позе они молятся?
Хруст пластика звучит как предупреждение. Наверняка — последнее.
— Прямо сейчас тебе можно узнать только одно: как дойти до выхода. Попробуешь уточнить остальное — будешь глотать зубы.
— Хорош тебе, я и так собирался уходить, — отмахивается Антон, отлипая от стола.
Вид его ссутулившейся фигуры исчезает из поля зрения за считанные секунды. Я не сомневалась, что у него хватит ума не нарываться. Даже у пьяных инстинкт самосохранения срабатывает, когда рядом чувствуется угроза.
Паша выпивает половину содержимого бутылки и протягивает её мне. Я поворачиваю голову и слегка закатываю глаза, в очередной раз перебарывая себя, чтобы не выдать настоящих эмоций, которые в это мгновение душат горло.
Он красивый. По-мужски красивый.
Я заметила это не сразу, потому что поначалу его черты казались слишком тяжёлыми. Жёсткими. Шрам на переносице отвлекал внимание, а несколько раз переломанный нос придавал выражению лица резкости.