Переодевшись в футболку и спортивные джоггеры, я оставляю телефон на тумбочке и выхожу в коридор, украдкой осматриваясь по сторонам. Не то чтобы я чего-то боялась, но попасться на глаза кому-то из футболистов или организатору — последнее, чего бы мне хотелось.
Прежде чем приложить электронный ключ к номеру шестьсот двадцать, я дважды стучу, а потом толкаю дверь от себя.
Полулюкс заметно просторнее. Здесь есть уютная зона отдыха с диваном и низким столом, отделённая от спального места, но, судя по подносу со снеками и попкорном, уже установленному на широкой двуспальной кровати, смотреть фильм мы будем именно там.
— Живёшь на широкую ногу, — замечаю я, снимая тапочки в прихожей и проходя вглубь номера.
Паша как раз возвращается с балкона, бросает телефон на диван и натягивает футболку. Чистый, свежий, с ещё влажными после душа волосами. По его виду не сразу поймёшь, было ли что-то после нашей откровенной переписки, исполнил ли он то, о чём писал — и все эти вопросы я гашу в себе изо всех сил, чтобы не вспыхнуть. Сильнее. Снова.
— Определённо лучше, чем делить номер на троих. Там вечный бардак, храп и очередь в душ. Кажется, Инна в этот раз решила меня за что-то наказать.
— Было за что?
— Не знаю.
— Мне кажется, знаешь.
Я сажусь на диван, не решаясь перейти на кровать — пока не получу личного приглашения. Мало ли, вдруг это не для меня. А может, после фильма Паша пригласил ещё кого-то. От самой мысли, что нам предстоит тесно проводить досуг, что-то щекочет под рёбрами.
— Ты имеешь в виду, было ли у меня что-то с Инной? — попадает прямо в точку.
Я молча киваю, закидывая ногу на ногу. Терпеливо жду ответа, хотя внутри всё бурлит — от любопытства, сомнений и непрошеных догадок.
Инна немного старше нас. Ей, наверное, двадцать пять, может, двадцать семь. Возраст я не уточняла. Зато заметила обручальное кольцо на безымянном пальце.
— У меня совсем другой вкус на девушек. И я не из тех, кто лезет в отношения, даже если это на одну ночь.
— Про твой вкус я наслышана. Стройные блондинки с голубыми глазами и правильными чертами лица. Такие… как Марина.
Я понимаю, что хожу по тонкому льду, но отмотать сказанное уже нельзя.
Паша слегка меняется в лице — в нём появляется напряжение. Он берёт с тумбы пульт и включает телевизор. Молчание затягивается, и это только сильнее накручивает меня. Мысли мечутся, как загнанная птица. Возможно, его ответ окажется болезненным, но, по крайней мере, заставит меня протрезветь.
— Не спорю. Ты затащила её на матч — и, чего уж там, я впечатлился, — говорит Бессонов, тут же переводя разговор: — Что смотрим, Ань?
Желудок предательски даёт о себе знать — ужином можно считать разве что бельгийские вафли, съеденные в городе часов в шесть. Я устраиваюсь на кровати и тянусь за снеками с таким видом, будто всё под контролем.
Протрезвление приносит неожиданное облегчение. Это не удар. Скорее, как ушат холодной воды: обжигающе, резко и действенно. Без каких-либо надежд.
Комната, погружённая в полумрак, прячет очертания, но обостряет всё остальное — дыхание, взгляды, паузы. Восприятие становится почти телесным. Я не могу не прокручивать в голове отдельные фразы из переписки. Не могу сосредоточиться на всплывающем названии фильма и заставить себя переключиться. Несмотря ни на что.
Паша принимает удобную позу, откидывается на спинку кровати и кладёт правую руку за голову. То, как естественно он принимает моё присутствие — определённо льстит. И в то же время сбивает с толку ещё больше, чем если бы держал дистанцию.
Фильм для просмотра выбирала я. Без постельных сцен, чтобы было меньше поводов для неловкости. По крайней мере, так посоветовал искусственный интеллект. Его можно спокойно обсуждать, не краснея — и именно этим мы сейчас и занимаемся.
Главная героиня после ссоры с родителями отправляется в одиночный поход вдоль Тихоокеанского хребта, чтобы разобраться в себе. Действия в фильме почти нет, но мне и не нужно — я достаточно на пределе, чтобы жаждать чего-то динамичного.
— Я бы тоже так сделала, если бы могла, — признаюсь, потянувшись к сладким карамельным орешкам в руках Бессонова. — Свалила бы, не попрощавшись.
— Давно хотел спросить — у тебя что-то осталось от родителей? Может, недвижимость?
— Нет. Вообще ничего, — качаю головой. — Моим родителям было по восемнадцать, когда я появилась. Их семьи были категорически против. Маму заставляли сделать аборт, но она сбежала с отцом в столицу. Начали всё с нуля. В основном мы ютились по съёмным квартирам. Стабильной работы у них не было, а единственная крупная покупка — это старенький Ниссан 2009 года.
— Это тот, на котором они разбились? — уточняет Паша.
— Именно.
— А господдержка? Хоть что-то было?
— С момента удочерения государство считает, что у тебя всё хорошо. Что теперь за тебя в ответе новые родители. И ты больше не сирота. Даже если в этой семье ты чувствуешь себя чужой.
Орешки оказываются удивительно вкусными, и я тянусь за одним, затем за другим — не останавливаясь. Постепенно увлекаюсь и вкусом, и фильмом. Внутренняя пружина, сжатая ещё с самого порога, наконец-то немного отпускает.
С Пашей бывает по-разному. Обсуждать с ним острые темы через экран телефона — волнительно и захватывающе. Но и в личном, дружеском общении с ним по-своему легко.
— Хватит таскать у меня орешки, — шутливо возмущается Бессонов, когда я беру последние.
— Это, между прочим, единственная пачка. Мог бы не пожлобиться и купить сразу две.
Увидев, что на дне осталось совсем мало, он перехватывает меня за запястье и подносит мою руку к своим губам.
Реакция мгновенная — я даже дёрнуться не успеваю, не то что изобразить равнодушие или воспротивиться. Только смотрю в глаза, в которых пляшет свет от телевизора, и теряю способность мыслить связно.
Сердце стучит дробью так громко, что, кажется, Паша его слышит. Дробью неточной, сбивчивой. Будто каждый удар рвётся наружу.
Я замираю, когда он касается губами моей ладони и, без тени смущения, втягивает орешки, как пылесос. Бросает на меня насмешливый взгляд — и спокойно переводит его обратно на экран.
Кожа звенит от этого прикосновения. Грудная клетка становится тесной. Голова — пустой, а щёки наливаются жаром.
Я сижу неподвижно, улыбаясь так невозмутимо, как только умею. В искажённом гуле не сразу расслышав стук во входную дверь.
21
Пока Паша идёт открывать, я демонстративно направляюсь в ванную мыть руки.
Внутри куда свободнее, чем в стандарте — большое зеркало во всю стену, подсветка по периметру, раковина из чёрного камня и аккуратно свернутые стопкой полотенца с биркой отеля.
Я опираюсь ладонями о край, включаю воду и какое-то время просто стою, глядя на своё отражение. То, что я вижу перед собой, мне не нравится. Слишком нежный взгляд. Слишком блестящие глаза. Слишком растерянное выражение, будто я не понимаю, что со мной происходит.
На самом деле я всё прекрасно понимаю. Но хотелось бы хоть немного научиться это скрывать. В такие моменты остаётся только мысленно дать себе пощёчину, чтобы вернуть себе остатки адекватности.
Хотя я совсем не собираюсь подслушивать — и несмотря на включённую на максимум воду — до меня всё равно доносятся голоса из спальни. Похоже, пришёл Антон. И судя по настойчивому бормотанию, ему что-то срочно нужно.