Я ёрзаю на стуле, не зная, куда деть глаза и руки. Друг отца — Василий Иванович — спрашивает что-то о будущем трудоустройстве, и я с трудом выдавливаю из себя пару слов. Со стороны, наверное, выгляжу невежливо, но на самом деле из последних сил держу равновесие, чтобы не показать, как сильно меня накрыло.
В полученной информации не хватает нюансов. По правде говоря, я вообще нихуя не понимаю, что происходит и зачем, но намерен выяснить это как можно скорее.
Поэтому, когда после десерта Аня поднимается из-за стола с явным намерением уехать раньше всех, я встаю следом, чтобы подвезти её — несмотря на вспыхнувший протест в ярко-зелёных глазах.
— Зачем тебе такси, Нют? — беспокоится мать, начиная хлопотать и собирая нам с собой еду и торт. — Паше ведь несложно. Правда, Паш?
— Разумеется, — коротко киваю.
Я прощаюсь с гостями и на ходу сухо бросаю Ане у дверей:
— Выходи, как соберёшься. Буду ждать на улице.
27
На улице прохладно, моросит мелкий, противный дождь. Я немного стою под крыльцом, а затем сажусь в салон автомобиля, где на контрасте чересчур душно. При этом меня лихорадит, будто температура за сорок.
Приоткрываю окно, стягиваю толстовку и швыряю её на заднее сиденье.
Смотрю на окна дома, за которыми мелькают тени, и мысленно подгоняю Аню, хотя почти уверен: будь её воля, она бы сбежала через чёрный ход. Не в такси уехала бы, а босиком через поле, лишь бы не ехать со мной.
Моя мать всегда хорошо к ней относилась. Жалела, оберегала. По-своему любила. Иногда казалось, что даже слишком. Это была любовь не просто к дальней-дальней родственнице, даже не кровной, а к той, что сумела заполнить пустое место, оставшееся после смерти моей сестры.
Возможно, мать и сама этого не осознавала — просто тянулась к Аниной тихой деликатности, покладистости и скромности, невольно пытаясь разглядеть в ней знакомые черты.
Я и сам относился к ней по-доброму. Мягко. Без всякого подтекста — уж точно не сексуального.
Блядь, она же круглая сирота. Тем более, зная дядьку, я не был уверен, что он не попытается обратить её покладистость во что-то удобное для себя. Поэтому приглядывал, подстраховывал. Где-то — прикрывал.
До вчерашнего вечера.
Я относился к Ане так — ровно до вчерашнего вечера.
Возможно, всему этому абсурду когда-нибудь найдётся объяснение. Но сейчас остатки теплоты захлёстывают чёрные всполохи гнева — жгучие, как паяльник по живым нервам.
— Твоя мама передала торт, отбивные и запечённую рыбу, — сообщает Аня, устраиваясь на переднем сиденье и ставя бумажные пакеты себе на колени.
— Ок.
Я перекладываю пакеты назад, чтобы не мешали, возвращаюсь на место и пристёгиваю ремень безопасности. Плавно выезжаю за ворота. Но как только перед глазами появляется ровная асфальтированная дорога, в теле поднимается раздражение, и я бессознательно жму на газ.
Движок откликается лёгким рывком. Машина разгоняется быстрее, чем нужно, но я не сбавляю. Напротив. Хочется больше шума и ветра в приоткрытое окно, чтобы заглушить навязчивые мысли.
За последние двадцать четыре часа я раз триста возвращался к началу знакомства с Мариной, к дню её отъезда и к нашим перепискам после.
Дотошно анализировал.
До абсурда.
Пальцы сжимаются на руле. Воспоминания заедают на одном кадре: мы сидим на веранде элитного особняка, она обвивает мою шею руками, трётся бёдрами о затвердевший пах и низко смеётся, уткнувшись лбом в шею, будто ей по-настоящему со мной кайфово.
Мы не так уж много общались до этого — просто не успели. Я не знал её без маски, без прикрас. Понятия не имел, какая Марина на самом деле и что из себя представляет. Но интуитивно был готов ждать хоть полгода.
И, пожалуй, именно поэтому за всё это плотное общение у меня ни разу не возникло даже тени сомнения, что в этом может быть подвох.
Интересно, что было бы, если бы я не решился отправить грёбаный линк. Не выбрал подарок — кулон с тонким гравированным узором. Сколько ещё меня продолжали бы водить за нос? Что случилось бы после возвращения Марины из Парижа? В чём вообще был смысл всего этого?
Виски трещат от давления. Я не нахожу ни одной разумной причины. Кроме одной: девочкам стало скучно. И мишенью для развлечений почему-то оказался именно я.
— Не дует? — хрипло выдыхаю вместе с вопросом.
Ловлю себя на том, что половину пути мы с Анькой проехали молча. Даже без музыки. В каком-то глухом, натянутом вакууме.
Я смотрю в её сторону. Спина прямая, голова отвёрнута к окну. Длинные ресницы едва подрагивают. Ладони лежат на коленях — напряжённые, с чуть поджатыми пальцами.
Бросаю взгляд в вырез рубашки. Под тканью угадываются мягкие очертания. Не броские, но вполне различимые.
Фото были её? Видео тоже? Да ну нахуй. Нахуй!
— Нет, не дует, — откликается Аня не сразу.
— Ладно, — отпускаю равнодушно. — Как… учёба?
Я давал себе время, чтобы остыть. Но сколько бы ни проходило часов — всё только накапливалось. Злость качает меня ещё сильнее, чем вчера. Будто ураган мечется в замкнутом пространстве, не находя выхода.
Это отражается на манере вождения: я то срываюсь с места, то сбрасываю скорость — просто потому что иначе не получается.
— Всё по-прежнему. А ты как? С дипломом справляешься?
— Да. В порядке. Думаю, может, на выходных смотаюсь к Маринке.
Пока стою на светофоре, краем глаза отслеживаю реакции. Это несложно — Аня как открытая книга. Губы поджаты, взгляд упрямо вцепился в одну точку. При этом, готов поспорить, пульс у неё шпарит как бешеный.
— Мотнись, — отвечает эхом.
— Она говорила, что возникли какие-то проблемы с жильём. В Париже сложно найти нормальную квартиру. Даже за хорошие деньги неохотно сдают, особенно без поручителей и официального контракта.
— Не знаю, Паш, — взвинчено отвечает Аня. — Спроси у неё сам.
Я достаю телефон и одной рукой открываю переписку. Отправляю стикер. Потом ещё один, и ещё — просто чтобы услышать звук уведомления. У Ани включён виброрежим, что, откровенно говоря, неосторожно, учитывая, что я писал ей ещё за столом. Логичнее было бы либо совсем выключить телефон, либо, если не хотела спалиться, вообще не переходить по ссылкам.
Я не отрицаю, что чего-то могу не догонять. Не исключаю, что упускаю важную деталь. Но всё равно гну свою линию — и вместо стикеров жму на звонок.
На мои предложения созвониться Марина всегда категорично отказывалась — ссылалась на съёмки, загруженный график, занятость. Тогда это не казалось проблемой. Я и сам предпочитаю общаться коротко и по делу.
Но со временем всё стало на свои места.
— Паш, может, ты будешь следить за дорогой? — с досадой говорит Аня, когда мы поворачиваем к её посёлку.
— Я слежу.
Вибрация бьёт по нервам. По психике. Кажется, ещё немного — и что-то хрустнет в груди, прямо между рёбер.
— Не следишь, потому что мне уже страшно!
Швырнув телефон куда-то на заднее сиденье и перехватив Анин взгляд, понимаю, что обзор застилает пелена.
Я моргаю, будто это поможет очистить картинку, но пелена не исчезает. Только сгущается.
Руки соскальзывают с руля, я торможу и останавливаюсь у обочины — всего в паре метров от дома. Сквозь стиснутые зубы выталкиваю:
— Покажи, пожалуйста, свой телефон.