Я хотел другую.
Совсем не её.
А она, блядь, сама ввалилась в мою жизнь и сама себя мне подсунула. Неважно с каким умыслом или мотивацией.
После брюк перехожу к рубашке. Расстёгиваю первую пуговицу, вторую. Но из-за дрожи в пальцах они ускользают. Не даются сразу. И я срываюсь. Перехожу к короткому пути: рву рубашку одним махом. Резким, злым рывком, от которого трещат нитки и ткань.
Распахнув полы, одичало пялюсь. Во рту сухо, но я сглатываю. На Ане простой чёрный бюстгальтер. Без всяких поролоновых приспособлений, которые визуально увеличивают грудь. Просто ей это не нужно. У неё и так большая, тяжёлая и настоящая грудь.
Под звуки протестов, на которые мой слух уже не реагирует, тяну ткань вниз.
Грудь вываливается, будто выстреливает наружу. Идеально округлая, с чётким перепадом между верхней и нижней линией. Ареолы небольшие, соски — тугие, твердые. Насыщенного вишнёвого оттенка.
Эта грудь просится — в руки, в рот. Без сантиментов.
Поэтому, не раздумывая, накрываю левую ладонью. Жадно, с нажимом. Не щадя. Она пульсирует под пальцами: плотная, гладкая, как глина.
Я вдавливаю пальцы. Чувствую, как податливая плоть принимает форму. Как сосок царапает кожу. Контраст между жаром моей ладони и прохладой её тела разряжается в воздухе током.
Этот фокус повторяю, но уже с правой, усиливая напор, который просится наружу.
Действую импульсе. На чистом рефлексе. На грубом, первобытном влечении, которое давно пробилось сквозь здравый смысл и теперь ведёт меня, как на поводке. На автомате. Без мыслей.
Аня не помогает снять с себя стринги, но и не вырывается. Просто нервно дёргается, когда я цепляю пальцами за пояс и тащу вниз. Хлопок трётся о ягодицы, задевает лобок. Я сжимаю бельё в кулаке и отбрасываю куда-то за спину, даже не глядя.
Это не молчаливая капитуляция — это откровенная растерянность. Потому что, когда я раздвигаю коленом её ноги и вклиниваюсь между ними бёдрами, оцепенение спадает. Что-то в ней включается, как тумблер.
— Ты говорила, что хочешь меня. Что любишь секс, — напоминаю нашу недавнюю переписку.
— И что? Может, я пошутила, — шипит Аня сквозь зубы.
— А я нет. Тоже люблю секс. Очень.
Избавившись от спортивных штанов и боксёров, провожу рукой по вздыбленному члену, намечая цель. Пульсация отдаётся в пальцах, в висках, в паху.
Взгляд скользит по впалому животу и к лобку. Там — тонкая, аккуратная полоска, явно оставленная не для эстетики. Я зависаю, потому что привык к безупречной гладкости. К девушкам, вылизанным под стандарт.
Рассматриваю развилку. Набухшие, приоткрытые губы. Между ними — влажный, розовый срез.
Слегка наклоняюсь, выпускаю густую, тягучую слюну — и сразу растираю её по входу указательным и средним пальцем. Ввожу оба внутрь. Без предупреждения.
— Ох!
Ожидание сталкивается с реальностью так, что грудную клетку распирает, будто туда загнали гранату с выдернутой чекой. Пот стекает по вискам. По позвоночнику бьёт электрический разряд — и, мать его, не только по нему. Пах сводит спазмом. Жар проходит по твёрдому стволу, наполняя его вибрирующей тяжестью и распирающим напряжением.
Фиксирую руки Ани. Закидываю их обе над её головой и прижимаю одной ладонью.
Сразу. Без разговоров.
Достаю пальцы. Медленно, с мокрым звуком, чувствуя, как мышцы внутри сжимаются напоследок.
Отвожу ногу в сторону, расставляя её бёдра шире и не оставляя ни шанса сомкнуться.
Сердце яростно барабанит, отдаваясь в каждое ребро. Дыхание перехватывает, когда опускаюсь сверху, направляю член и прорываюсь с трудом. С боем. С надрывом. Со сцепленными зубами. С застывшим в воздухе противостоянием.
Врезаюсь туда, где узко, горячо и обволакивающе до трясучки. Мышцы сжимаются вокруг, будто не пускают. Кожа у основания натягивается, пульс нарастает и гудит в ушах, как лопасти вертолёта.
Когда дохожу почти до упора, задерживаюсь в натяжении. На секунду. Как перед прыжком в обрыв. А потом, с усилием, проталкиваюсь глубже и сдавленно выдыхаю.
Анька не кричит и не останавливает, но выгибается дугой. Глаза в стену. Грудная клетка ходит ходуном. Скулы плотно сжаты.
Двигаю тазом — резче, сильнее, ритмичнее. Только сейчас отмечаю: от неё пахнет кокосом. Лёгким, сладковатым запахом шампуня или крема. И в этой кромешной жаре, в бешеном темпе, в ломающем диссонансе я чудом успеваю сообразить, что нужно вовремя вытащить и слиться ей на живот, потому что я, блядь, вообще не подумал о защите.
29
Анна
Сколько раз я представляла себе секс с Пашей?
Сколько раз мечтала, чтобы он хоть раз прикоснулся ко мне — дерзко, смело, по-взрослому?
Сколько раз прокручивала в голове его руки на моей талии, дыхание у самого уха, сплетённые тела, запахи, движения, тёплую прослойку пота между нами?
Десятки? Сотни? А может, уже тысячи?
Всё вроде бы происходит именно так, как я себе фантазировала — технически, визуально. Но реальность оказывается совсем другой. Грубой. Карикатурной. Грязной.
Без чувств, без притяжения.
Без признаний, без поцелуев и без любви.
Наш секс… если честно, он просто паршивый.
Я смотрю в потолок, не в силах пошевелиться. Запястья немеют, в голове сгущается туман. Паша двигается во мне, ускоряясь — от медленного ритма к резкому. Но боль понемногу притупляется.
Я привыкаю к его напору, к размеру, к длине. Привыкаю к близости, но внутри всё так же пусто.
Это не сближает. Наоборот — отдаляет. Разводит по разные стороны, по разным мирам и орбитам, где нам и суждено находиться.
До последнего мне казалось, что это противостояние закончится взаимными упрёками, криками, может быть, даже борьбой.
Чем угодно, но только не этим.
Само присутствие Бессонова в моей комнате казалось инородным, почти неправильным, даже несмотря на то, что его гнев был вполне оправдан.
Отнять у него телефон воспринималось как дело жизни и смерти.
Так же, как и вцепиться в него изо всех сил, лишь бы не вытянул наружу то, что я предпочла бы унести с собой в могилу. Как и царапать, толкать и кусаться — с такой яростью, на какую только способен организм под приливом адреналина.
Раскрытие произошло неожиданно. Спонтанно. Постыдно до такой степени, что мне хотелось провалиться сквозь землю, пока Паша читал мои сообщения, просматривал звонки и листал фотографии.
Сердце ушло в пятки. Кровь застыла в жилах. Во рту разлилась горечь с привкусом безысходности.
За рёбрами что-то надломилось, когда я увидела разочарование в его глубоких голубых глазах, лихорадочно блестящих и обжигающих сильнее любых, даже самых жестоких слов.
Казалось, пошутили — и хватит. Разобрались и успокоились. Мысленно прокляли друг друга и вычеркнули из жизни уже навсегда.
Но Паша пошёл дальше.
Завалил меня на кровать, стянул одежду. Сжал грудь. Провёл пальцами по лобку и половым губам, предварительно смочив их слюной. А потом вошёл — с неприличным, влажным звуком.
Остальное помню фрагментами, потому что до последнего верила, что это просто блеф. Что он не решится. Что даже демонстративно направленный в мою сторону член — всего лишь способ манипуляции или запугивания.