В ступоре наблюдала, как Паша опускается сверху, направляет головку к самому входу и с трудом протискивается, словно вбивает в меня раскалённое железо.
Я не хотела этого до паники. И одновременно жаждала до безумия. До судорог в животе, до дрожи в коленях, до помутнения в голове. Как будто этот секс мог что-то изменить. Как будто после этого Паша смог бы меня простить.
Поэтому я терпела.
Стискивала зубы, глотала стыд, сдерживала слёзы. Просто позволяла этому случиться в надежде, что в нём появится хоть что-то, кроме гнева.
Прозрение пришло только тогда, когда на живот брызнули тёплые белые капли. Стало ясно, что прощения не будет. Ни сейчас, ни позже.
Это не попытка что-то исправить. Это — примитивный способ окончательно потерять себя. Тем более что и я этого уже никогда не забуду.
— О-ох! — вздрагиваю, будто сперма обжигает кожу, оставляя ожоги.
Мелко трясёт. Я ёрзаю по смятой простыне, разминаю затёкшие запястья и впервые перевожу взгляд с одной-единственной точки на потолке — чуть ниже.
Паша кончает почти без эмоций, если не считать сдавленного стона, лёгкой дрожи, пробежавшей по телу, и судорожного выдоха, будто вместе с ним из него вышло всё напряжение.
Как ледяной водой обдаёт осознание, что этот секс был без презерватива. У меня нет опыта, но даже школьник знает: прерванный половой акт — это не гарантия и уж точно не защита.
Почти синие, потемневшие глаза притягивают, но я опускаю взгляд на подбородок, шею и дёргающийся кадык.
На коже — глубокие царапины, разодранные до мяса. Они покрывают каждый оголённый участок, до которого я смогла дотянуться, лишь бы сохранить свою анонимность. Жаль, что не вышло.
— Ты как? — спрашивает Паша.
Голос у него низкий, просевший, задевающий изнутри каждый нерв.
— Нормально.
Паша встаёт с постели, натягивает штаны на бёдра. Упрямо избегает смотреть в мою сторону, и это моё спасение. Потому что я в его — тоже.
Сводя вместе колени, слишком резко поправляю бюстгальтер. Между ног тянет, печёт и саднит.
Тело — тяжёлое, набитое свинцом. Руки — вялые, непослушные.
Я с трудом отрываю голову от подушки и зачем-то втягиваю воздух на полную грудь. Чувствую нас. Себя. Его. Пот, сперму, кровь.
От этого в горле першит.
Паша проводит пятернёй по короткому ёжику волос, упирает руки в бока и осматривается. Я вижу, что он хочет что-то спросить. Но мысленно запрещаю ему это делать.
— Сиди, — говорит почти приказным тоном. — Я принесу, чем вытереться.
— В ванной. В ящике тумбы, — подсказываю.
Высокая мужская фигура, по-прежнему чужая в этой комнате, исчезает за дверью.
Я слышу шум воды и на мгновение прикрываю глаза, пытаясь выровнять пульс.
Делаю глубокий вдох, задерживаю воздух в лёгких на пять секунд — и медленно, длинно выдыхаю.
Когда шок отступит, я, возможно, смогу мыслить ясно. А пока тону с грузом на плечах, и чем отчаяннее пытаюсь всплыть, тем сильнее меня тянет ко дну.
Паша возвращается в спальню, подходит к кровати и, присев на корточки, разрывает упаковку салфеток.
Я смотрю на него сверху вниз.
На то, как он молча вытирает последствия того, что между нами произошло. Как крепко сжимает челюсти. Как его руки неловко касаются моего тела.
Похоже, он сунул голову под кран, потому что волосы слегка мокрые. Хочется верить, что это хоть немного его протрезвило. Что он очнулся.
— Ань, я хотел кое-что уточнить, — начинает сухо, по-деловому. — По всему стволу были следы крови. На футболке и руке тоже. Ты что, целка?
Щёки тут же обдаёт жаром. Я отворачиваюсь и шарю по кровати в поисках одежды. Первое, что попадается под руку — рубашка. Пусть с оторванными пуговицами, но она хоть как-то прикрывает.
— Какая разница? — парирую.
— Если я спрашиваю, значит, разница есть.
— Для тебя — есть. Для меня — нет.
Я выпрямляю спину, не глядя на него:
— Я бы хотела, чтобы ты сейчас ушёл, Паша. Правда. Просто — встал и ушёл. Вопросов с меня достаточно. Объяснений тоже. И всего остального — выше головы. Это был первый и последний раз, когда ты ко мне прикасался. И пусть так и останется.
Сказав это, я нахожу в себе силы посмотреть Бессонову в глаза — с гордостью, с вызовом, со всем, что он действительно заслужил.
От его встречного, пронзительного взгляда сердце сжимается в тугой комок, а потом разлетается на сотни ослепительных искр.
Это не обнуление. Нет. Это вспышка, после которой остаётся только выжженное поле и пепел.
— Больше не планировал, — жестко припечатывает Паша. — Это был финальный штрих.
Раньше я бы никогда не сказала такое — слишком любила, уважала и ценила этого человека. Но сейчас, на эмоциях, почти срываюсь на крик:
— Вот и проваливай!
Показательный цирк заканчивается тем, что Паша берёт мой телефон, открывает переписку и подчистую удаляет наш диалог.
Потом швыряет его на матрас и с силой хлопает входной дверью — так, что я вздрагиваю и зажмуриваюсь.
Я не хочу плакать. Правда, не хочу.
Но губы предательски дрожат, а по щекам уже катятся крупные слёзы.
30
Сегодня большой церковный праздник, и по этому случаю после воскресной литургии отец Анатолий устроил общий стол, гуляния и детские развлечения на территории дома.
На мне длинное белое платье почти в пол, слегка расклешенное к низу. Волосы перевязаны светлой атласной лентой. Погода шепчет, поют птицы. Я то раздаю пирожки, то делаю фотографии, разрываясь между возложенными на меня обязанностями. В такие моменты хочется просто наслаждаться жизнью.
Спустя час у ворот останавливается знакомая чёрная машина. Номера я знаю наизусть, поэтому взгляд сам собой скользит в ту точку.
С тех пор как между мной и Пашей случилась близость, он приезжал уже раз десять, но каждый раз мне удавалось спрятаться, лишь бы не столкнуться с ним. Я даже отказалась снимать финальный матч, сославшись на плохое самочувствие. Везёт и на этот раз: за рулём оказывается Бессонова Юлия Владимировна, мама Пашки. А не он сам.
У нас с ней замечательные отношения. Тёплые, почти дружеские. Порой я ловлю себя на мысли, что мечтала бы именно о такой приёмной семье и матери… А потом вспоминаю, кто её родной сын, — и сразу передумываю.
Юлия Владимировна заметно выделяется из толпы прихожан. Высокая, уверенная в себе, с безупречно уложенными волосами, в брючном костюме и дорогом шёлковом платке, повязанном на шее.
Фигура стройная, подтянутая. Во всём её облике, от осанки до взгляда, чувствуется стиль и самодостаточность. Она будто сошла с обложки журнала для успешных женщин.
— Нюта, солнышко, — ласково говорит мать Паши, обнимая меня и придерживая за плечи.
Её голос — тягучий, как мёд. Но я всё равно напрягаюсь. После всего, что было между мной и её сыном, просто не могу воспринимать её так же, как раньше. Кажется, будто все вокруг уже в курсе, и только делают вид, что ни о чём не догадываются.
— Какая ты красавица. И платье тебе очень идёт. — Бессонова отходит на шаг, с восторгом разглядывая меня.
— Благодарю. Вы тоже выглядите восхитительно.
— Есть кто-то из мужчин, кого можно попросить помочь с багажом? — деликатно уточняет она, оглядываясь по сторонам.
Помимо того, что мы с мамой готовили всю ночь и утро, Юлия Владимировна тоже привозит щедрые угощения — и для детей, и для взрослых. В багажнике аккуратно уложены три большие коробки с домашней выпечкой: кексы с цукатами, орешки со сгущёнкой и слоёные улитки с корицей. В отдельных ящиках — фрукты и бутылки домашнего лимонада с мятой. Всё это разлетается в считанные минуты.