— УЗИ будет трансвагинальное. Постарайтесь расслабиться. Это немного неприятно, но быстро.
Я киваю, настраиваясь. Гель, латекс, давление. Я всё чувствую, но не проживаю. Просто абстрагируюсь.
Несколько секунд тянутся, как пытка. В кабинете звенящая тишина. На мониторе что-то двигается, но с моего ракурса ничего не разобрать.
Врач сосредоточена, взгляд напряжённый. Щёлкая кнопками, она чуть меняет угол.
— Так… — наконец говорит, поворачивая экран ко мне. — Когда у вас была последняя менструация, Анна Евгеньевна?
— Я… — запинаюсь, путаясь в воспоминаниях. — Точно не помню. Кажется… недели две назад? У меня нерегулярный цикл.
— Или совсем не было?
На меня теперь смотрят иначе. Внимательнее и с сочувствием. И прежде чем я успеваю что-либо ответить, врач произносит:
— У вас беременность. Шесть-семь недель. Развитие идёт в пределах нормы.
За считанные секунды воздух в лёгких превращается в стекло. Хрупкое, режущее изнутри стекло. Его невозможно выдохнуть наружу, как ни стараюсь.
Я даже не сразу понимаю, что услышала. Или, может быть, просто не хочу понимать. Отказываюсь.
— Это абсолютно точно. Сердцебиение уже прослушивается. Хотите включу?
Я резко мотаю головой.
— Нет… не надо. Я… Я не знала.
— Такое часто бывает. Тем более на малом сроке.
Врач убирает датчик и протягивает мне салфетки.
— Можете одеваться. Сейчас распечатаю заключение. Вы планируете сохранять беременность? Мне нужно понимать, какие давать рекомендации.
Сердце бьётся всё быстрее, отдаваясь в ушах тяжёлым набатом. Я плавно сажусь, спуская ноги с кушетки. Пытаюсь найти одежду. Найти балетки. Найти хоть какую-то опору. Но всё вокруг кажется размытым и тусклым, будто на меня опустился купол.
Беременность. Шесть-семь недель.
Мир сужается до этих двух фраз, повторяющихся в голове на повторе, как заезженная пластинка.
Я не могла не понимать, что после прерванного полового акта возможна беременность. Но всё же надеялась, что пронесёт. Тем более — в первый раз. Тем более, Паша вытащил. Казалось бы, вовремя. Он же опытный, чёрт возьми.
Со сложенным пополам листком в руке я кое-как выхожу из кабинета, забыв даже поблагодарить.
На вопрос, планирую ли сохранять беременность, я отвечаю, что подумаю. Время ещё есть. Хотя, если честно, в глубине души я уже знаю ответ.
У порога на меня сразу набрасываются родители. Особенно настойчив отец Анатолий.
Я изо всех сил стремлюсь вывести их на улицу, чтобы хоть как-то объясниться, но мама проскальзывает в кабинет и выходит оттуда бледная, как стена.
Единственный вопрос, который действительно их волнует: кто отец?
Кто?!
Как ни странно, до дома доезжаем без скандалов и упрёков. В немом шоке. В состоянии оцепенения.
Я закрываюсь у себя в комнате и обездвижено сижу на кровати, не зная, что делать дальше. Как себя вести, с чего начать, кому (если вообще кому-то) рассказать. Всё кажется зыбким, чужим. Абсолютно катастрофичным и безнадёжным до паники.
Я решаю, что не стану признаваться родителям. Имя отца будущего ребёнка всё равно ничего не изменит, потому что я не собираюсь навязываться, а откровенность только подольёт масла в огонь.
Но посёлок у нас слишком маленький, чтобы тайное долго оставалось тайным. Слухи здесь расползаются быстрее, чем ты успеваешь придумать, как их остановить. Оказывается, кто-то из местных видел, как Паша подвозил меня, как мы ссорились у дома, а потом, судя по всему, уже мирились внутри.
Это чушь, но через два дня к нам приезжает отец Пашки. Он ругается с родным братом так громко, что слышно во всём дворе. Такое между ними впервые, по крайней мере, на моей памяти.
А ещё через пару часов я вижу у ворот Пашкину машину — и понимаю, что нас… раскрыли.
33
Первый час я сижу тихо, как мышь, в своей комнате.
Умом понимаю, что за стенкой происходят вещи, которые, возможно, решают мою судьбу — и, может быть, не только мою. Но собраться и встрять в разговор на повышенных тонах у меня долго не хватает смелости.
Женщины в нашей семье не спорят. Тем более с мужчинами. Тем более с тремя взрослыми, злыми и уверенными в своей правоте мужчинами.
Предавшись краткой меланхолии — мол, ай, всё равно хуже уже не будет, — я подхожу к зеркалу и начинаю заплетать волосы в косу, глядя на своё отражение впервые с тех пор, как узнала о беременности.
Тогда мне было тошно. Ни до чего не было дела. Всё казалось неважным и ничтожным на фоне грядущих перемен. Сейчас — тоже. Но не хочется распугать окружающих своим внешним видом.
Впрочем, всё оказывается не так уж и страшно, как я себе представляла. За исключением того, что черты лица заострились, а щёки немного впали, я осталась почти такой же, как прежде.
На улице льёт дождь, поэтому я добираюсь до центрального входа в дом короткими перебежками.
В прихожей стоят мужские кроссовки сорок пятого размера и начищенные до блеска чёрные туфли, принадлежащие Бессонову Константину Сергеевичу — известному в столице политическому деятелю, меценату и уважаемому представителю правящей элиты.
Если честно, суровая фигура Пашкиного отца всегда вызывала у меня настоящую панику. Даже сильнее, чем отец Анатолий — хотя внешне они были почти неотличимы.
— Наверное, сейчас подерутся, — шепчет Катюша, замерев у закрытой двери гостиной рядом с мамой.
Я глажу её по волосам, пытаясь успокоить, хотя сама не могу быть на сто процентов уверена, что драки не случится.
Раньше мне казалось, что отец Анатолий особенно ценит брата, закрывая глаза на его резкость ради финансовой поддержки.
Но теперь у них обоих сорвало стоп-кран.
Предсказать, чем это закончится, уже невозможно.
— Взяли мне девку — испортили! — кричит отец Анатолий, судя по звукам, расхаживая где-то совсем рядом с дверью.
Катюша вздрагивает от каждого его слова, и я отправляю её в детскую, пообещав, что позже расскажу, чем всё закончится.
— Ничего-ничего. Я этого так просто не оставлю. Сделаю резонансное заявление — и твоя карьера полетит под откос вместе со всеми достижениями и связями, Костя! Как раз перед сраными выборами!
Я знаю, почему родители в бешенстве.
Потому что сделка с Владимиром срывается — и причины вполне понятны.
Беременная от неизвестно кого — ему не нужна. Он хотел чистую и невинную, несмотря на то что я честно предупредила, что уже порченная.
— Полегче, Толь, — ледяным тоном говорит Константин Сергеевич. — Твои эмоции только усугубляют положение.
— А залёт моей дочери от твоего сына, которому плевать на последствия, — не усугубляет?
— А то, что твоя дочь оказалась беременной — это только вина моего сына? Интересная у тебя логика.
— В правоохранительных органах разберутся. А пока будут раскручивать и искать ответ — тебе уже не отмыться от грязи.
Я понимаю, что всё плохо. Очень-очень плохо.
Пульс бьется в висках, ладони липкие. Разговор выходит за рамки допустимого. Я вырываюсь из маминых рук и делаю шаг вперёд, готовясь вмешаться.
О том, что в моём положении нельзя нервничать, не думаю. Я до сих пор не смирилась с этой шокирующей новостью. Да и как беречь себя, когда вокруг такой хаос, что забота о себе — последнее, что приходит в голову?