Всё рушится. Планы, мечты, наивные надежды. Я даже Лике ещё не призналась, что, скорее всего, не потяну совместную аренду. Ладно, пока не в декрете. А дальше?
— Прекрати, — резко бросаю, появляюсь в гостиной.
Мой взгляд мечется от отца Анатолия к Константину Сергеевичу. И, наконец, заторможенно задерживается на Паше. Впервые с тех пор, как он вышел из моей комнаты, заявив, что это был финальный штрих наших отношений. Если бы можно было отмотать время назад, вряд ли Бессонов решился бы вообще прикоснуться ко мне.
— Никто никуда не обратится. Всё было добровольно. По взаимному согласию. Предлагаю эту тему закрыть.
Отец Анатолий тяжело выдыхает, словно теряет последние козыри. Теряет и какие-то свои цели — те, к которым меня морально готовили, но которым не суждено было сбыться.
— Я же просил присматривать за Аней, — разочарованно разводит руками. — Просил оберегать и заботиться. А ты что? Что ты наделал, щенок!?
Паша откидывает затылок к стене и скользит по мне взглядом с головы до ног, будто видит впервые в жизни.
Руки в карманах, поза нарочито расслабленная, а в глазах — отстранённость. Я стараюсь транслировать то же самое. Помогает одно: после той ночи у меня внутри действительно всё выгорело. Не осталось ничего, что он мог бы задеть или сломать снова.
— Паш, выйди, поговори с девушкой, — спокойно просит Константин Сергеевич. — А мы с Толей пока обсудим свои нюансы.
Бессонов отрывается от стены и направляется ко мне. Когда между нами остаётся всего пара шагов, я разворачиваюсь и иду к выходу.
Общаться в этой части дома — значит быть на прослушке, а в свою я его уже не пущу. Единственное, что остаётся, — беседка во дворе. Там хоть более-менее тихо и сухо. Хотя, пока мы добираемся туда, всё же немного успеваем промокнуть.
— Какой срок? — спрашивает Паша, нависая надо мной тенью и перекрывая свет фонаря над козырьком.
Я почти не вижу его лица — только очерченный силуэт. Но голос звучит жёстко, и от напряжения в воздухе искрит сильнее, чем в гостиной.
— Шесть — семь недель.
— То есть почти два месяца?
— Беременность считают в неделях — от первого дня последней менструации, — терпеливо поясняю, видя, как он напрягается, прикидывая что-то в уме. — Так что да, почти два. Но фактически, с момента зачатия, — меньше.
Мы чужие. Отстранённые. Показывать снимок УЗИ — глупо. Ждать радости и осознания — тем более. У меня и самой в голове каша, не говоря уже о том, что мужчины воспринимают беременность иначе. Для них это всё абстрактно, далеко. Неощутимо.
Я вскидываю подбородок, не позволяя себе дрогнуть. Хотелось бы посмотреть на Пашу как на человека, который потерял право что-либо узнавать, но обстоятельства распорядились иначе. Между нами появилась одна-единственная связывающая нить.
От родителей я в курсе, что Бессонов получил диплом. Что у него всё хорошо. Что начался новый этап, к которому он долго стремился. Раньше бы я непременно его с этим поздравила. Но теперь это кажется совсем неуместным.
— Я не собиралась тебя выдавать, — заявляю твёрдо. — Это местные растрепали. Всё произошло у них на глазах — и обморок, и наша ссора в машине. Они легко сложили два плюс два.
— Хотела дать мне возможность уйти от ответственности? — с нажимом спрашивает Паша, чуть раскачиваясь с пятки на носок.
— Нет. Просто не хотела навязываться. Это единственное, в чём я уверена.
Я не жду похвалы. Не жду ничего хорошего. Но, почему-то, машинально кладу ладонь на ещё плоский живот, когда Бессонов озвучивает то, что он видит как выход:
— У нас не так много вариантов. Точнее, пока только один: обнулиться, расписаться и попробовать наладить отношения ради ребёнка. Со своей стороны обещаю полную финансовую поддержку. Ни ты, ни ребёнок ни в чём не будете нуждаться.
В этом предложении одновременно слишком много и слишком мало. Но других, более жизнеспособных вариантов у меня нет, поэтому я лишь коротко киваю и сухо выталкиваю ответ, не позволяя себе ни колебаний, ни размышлений, ни удивления, хотя и так знаю, что ничего хорошего из этого не получится.
— Договорились.
34
— С этим макияжем я выгляжу лет на пять старше, — растерянно произношу, разглядывая себя со всех сторон.
Графичные, чётко оформленные брови сразу привлекают внимание. Чёрная растушёванная стрелка визуально вытягивает глаза, делая взгляд выразительным, почти хищным. Скулы кажутся острыми, словно выточенными. А нюдовая помада добавляет объема губам.
— На самом деле без него ты всегда выглядела младше двадцати. Так что считай, макияж просто вернул тебе паспортные данные, — успокаивает Лика, моя свидетельница.
— И причёска не самая удачная… Лучше бы волосы собрали в пучок, а не оставляли распущенными.
Я всегда мечтала сделать кератиновое выпрямление, чтобы избавиться от своих кудрей. Но теперь, похоже, это откладывается — из-за беременности и предстоящей лактации.
— Ань, ты классная, — ободряюще говорит Миронова. — Сильно нервничаешь, но это пройдёт. Пройдёт — и ты посмотришь на себя по-другому. А потом и вовсе забудешь, что когда-то переживала из-за таких мелочей.
Просто расписаться у нас с Пашей не получилось.
Не позволила ни его семья, ни моя — та самая, что опозорилась на весь посёлок. Медсестра, которая устраивала мне УЗИ и приём в отделении, сначала обмолвилась об этом своей родственнице Ирине Степановне, а дальше новость разлетелась сама собой.
Теперь родителям во что бы то ни стало нужно загладить ситуацию, разыграв перед местными красивую сказку или даже целый кинофильм: будто Анечка — вовсе не блудница и не грешница, а наивная, искренняя девушка, которая давно любит Пашу. А он, разумеется, без ума от неё.
Путём долгих обсуждений, в которых я преимущественно не участвовала, было принято решение устроить настоящую классическую свадьбу — с рестораном, ЗАГСом и венчанием.
На мне изысканное белое платье А-силуэта — с кружевными рукавами, аккуратной вышивкой по подолу и мягко струящейся юбкой.
Только что ушли визажист и мастер по причёскам. Всеми организационными моментами занималась Юлия Владимировна, будущая свекровь, которая заметно оживилась, узнав, что я жду ребёнка от её сына.
В детали её не посвящали. Впрочем, как и большинство других гостей, для которых это мероприятие — просто повод покрасоваться, закрепить знакомства или формально отбыть программу.
Приглашено около ста человек, в основном со стороны жениха. Ресторан — дорогой, с налётом пафоса. Впрочем, как и всё, что окружает меня с самого утра.
Единственное, что помогает держаться на плаву, — мысль о том, что всё это понарошку. Просто мне досталась важная роль — роль в красивом спектакле, который, в знак уважения к родителям, я должна отыграть от начала и до конца. Тем более что за две недели подготовки меня ни разу не побеспокоили в силу моего положения. Можно сказать, я просто явилась на всё готовое, и предъявлять Бессоновым претензии было бы, откровенно говоря, неуместно.
Жених приезжает ровно в назначенное время — в тёмно-синем костюме и белой рубашке. Выглядит собранно и официально. Немного непривычно, но, впрочем, так и должно быть в такой день.
Я вкладываю руку в его ладонь, стараясь не выдать дрожь в пальцах. Он сжимает её крепко, но осторожно.
У Паши было много дел. Новое место работы, обустройство нашего будущего жилья. Мы почти не пересекались и не созванивались. И даже если бы мне что-то понадобилось, вряд ли я стала бы обращаться.