По-хорошему, этот аккаунт, который подруга завела для переписки с парнями, нужно удалить. Себе она его не устанавливала. Удалить и забыть было бы правильно. Но пальцы сами тянутся к телефону, чтобы проверить входящее сообщение.
«Так что насчёт сходить куда-то завтра?» — интересуется Бессонов.
На часах третий час ночи. Нервно закусив губу, я стискиваю колени, потому что все до единого ответы проносятся у меня перед глазами, и я не могу их не визуализировать. Как он быстро, сверху, целуя с языком… Просто не могу!
«Извини, завтра никак не получится. У меня много дел, нужно успеть собраться до вылета».
«Тогда после возвращения?»
«Тогда да».
Мне далеко до Марины. Я не умею быть роковой, дерзкой и раскованной. Вопреки тому, что это вовсе не моё дело, я почему-то жалею Пашу, хотя он меня об этом не просил и, немного подумав, добавляю:
«Спасибо за ответы, Паш. Было… очень познавательно».
5
Попрощавшись с Мариной, я выхожу на автобусную остановку.
Дом, где я живу, находится в посёлке за городом. Добираться оттуда на учёбу жутко неудобно, и я бы давно уже переехала, как-нибудь выкрутившись с арендой, но меня останавливает Катя — приёмная сестра, которой двенадцать, и с которой мы очень близки. Одна только мысль о том, что я рано или поздно съеду от родителей, вызывает у неё панику, поэтому я пока не тороплюсь.
Именно она встречает меня на вымощенной камнем дорожке, как только я открываю калитку и захожу во двор. Растрёпанные волосы, веснушки на лице, в руках — чашка какао.
— А я следила за тобой, — хитро улыбается. — Через сторис Маринки.
Сняв с плеча сумку, обхожу кирпичный одноэтажный дом и направляюсь к отдельной пристройке, которая когда-то принадлежала Николаю — родному сыну моих приёмных родителей. Он ушёл жить отдельно два года назад, и я выпросила это пространство себе: тут есть спальня и ванная, что значительно упрощает жизнь. Часто здесь остаётся и Катя — мы болтаем допоздна, смотрим старые комедии и налегаем на сладости.
— Ох уж эти соцсети, — недовольно цокаю языком. — И что интересного ты там увидела?
— Что вчера ты была в коротком белом платье и с распущенными волосами. Краси-ивая!
Я закатываю глаза, замечая в просторной деревянной беседке местного депутата и отца — для всех остальных он отец Анатолий. Уважаемый человек в посёлке, добрый священник, который умеет поддержать и словом, и делом. Но для меня он другой. В первую очередь — строгий, властный и немного отстранённый.
Мои родные родители не были верующими. По крайней мере, я не помню, чтобы мы когда-то говорили о религии или ходили в церковь. В те годы у меня не было чётких убеждений — да и сейчас я не всегда понимаю, где начинается моя вера, а где заканчивается. Но вслух об этом не говорю. Особенно здесь.
— Ты для кого-то нарядилась, да? — следует за мной по пятам Катюша. — У тебя кто-то есть — признавайся?
— Отвянь, мелкая.
— Значит, я всё-таки права.
— Слушай, я хочу переодеться, — отрезаю и захлопываю перед ней дверь, чтобы не отвечать на вопросы.
Прохожу через комнату, бросаю сумку в угол и тяжело выдыхаю.
Телефон Марины всё ещё у меня. Вчерашняя переписка не даёт покоя, и я изо всех сил пытаюсь сдержаться, чтобы не продолжить разговор с Пашей.
Хорошо, что на моей территории нет ни лампадок, ни взглядов святых с пожелтевших изображений. Здесь я могу позволить себе роскошь чувствовать, хотеть, сомневаться. Даже грешить. По крайней мере, мысленно.
День выходного дня субботы проходит у нас достаточно активно: уборка, приготовление пищи, стирка, ремонт. Подъём рано. Папа проводит много времени в церкви. Мама возится на кухне, пишет объявления и помогает детям.
Лежать на кровати и читать книгу или смотреть сериалы — не положено. Разве что ты серьёзно заболел.
Поэтому я разбираю вещи, связываю волосы в тугой хвост, переодеваюсь в лосины и клетчатую рубашку из мягкого хлопка и нахожу маму, которая вместе с Катюшей лепит пирожки с капустой для завтрашнего обеда после службы.
Она всегда одевается скромно. Сегодня на ней длинная тёмно-серая юбка до щиколоток и блузка с застёжкой под горло. Волосы собраны, на голове — светлый платок в мелкий цветочек, завязанный на затылке.
Мама ловко защипывает пирожки, даже не глядя на меня. Очевидно, обижается на то, что я не примчалась первым же ранним автобусом.
— Доброе утро, — говорю, подходя ближе.
— Утро уже давно прошло, — откликается, не поднимая глаз. — Мы с шести на ногах: и тесто замешивали, и свечи перебирали. Твоя сестра, между прочим, помогала. А у тебя, видно, были дела поважнее.
Во мне вспыхивает раздражение, но я его глотаю.
Скромность. Благодарность. Покорность. Это то, чего от меня ждут. Всегда. Даже когда хочется кричать, потому что характер у меня не сахар, а с ним в этой семье страшно неудобно.
— Мне жаль, что не получилось приехать раньше, — как можно сдержаннее отвечаю. — Я сейчас подключусь.
Беру фартук. Засучиваю рукава. Повязываю на волосы накрахмаленный платок, чтобы не выбиваться из общей картины.
Несмотря на то что мне демонстративно не дают никакой работы, я всё делаю сама: подвигаю миску с начинкой, беру тесто. Через пятнадцать минут уже укладываю пирожки на противень и ставлю их в духовку.
Кухня у нас просторная, но тишина в ней сейчас такая плотная, что любое слово или движение кажется чересчур громким. Даже Катя, обычно болтушка, сегодня молчит и сосредоточенно макает ладони в муку. К счастью, при маме она не упоминает мой вчерашний внешний вид. Ей всего двенадцать, но сестра уже понимает, когда лучше держать язык за зубами.
— Аня, я хотела попросить тебя обрезать у вишни сухие ветки, — наконец-то мама немного оттаивает. — Пока не распустились почки — самое время.
Покончив с пирожками, я выхожу на улицу и направляюсь к дереву с садовыми ножницами в одной руке и стремянкой из сарая в другой. Солнце уже прилично припекает, в воздухе витает запах весны и чего-то живого, активно пробуждающегося после зимы.
Старая вишня растёт в углу двора, раскинув ветви почти до крыши соседского дома — и в этом вся проблема.
Я встаю на нижнюю ступеньку и начинаю осторожно срезать сухие сучки, которые не подают признаков жизни. Работа простая, монотонная, почти медитативная — и, по крайней мере, куда приятнее, чем сидеть в кухне рядом с раздражённой мамой.
Через несколько минут мне становится жарко. Я снимаю рубашку, остаюсь в белой майке и повязываю рукава на талии.
Некоторые ветви у вишни довольно толстые, одна из них — прочная, почти горизонтальная. Я уже делала так раньше, поэтому уверенно перебираюсь с лестницы прямо на неё. Отгибаю ветки, проверяю, насколько они гибкие, и срезаю ненужные, бросая их вниз.
— Пашка! Пашка приехал! — радостно кричит Катюша, подбегая и останавливаясь под деревом.
Я отсылаю её подальше, чтобы не мешалась. Сама перевожу взгляд на дорожку, где папа прощается с депутатом, а потом с улыбкой обнимает племянника, похлопывая его по плечу.
Бессонов высокий, спортивного телосложения. Светлая футболка обтягивает плечи, джинсы сидят свободно. Он выглядит старше своих лет. Он выглядит… опытным, чёрт возьми.
Я замечаю, как напрягаются мышцы на его руках, когда он жмёт папе ладонь, и как он слегка прищуривается от солнца. Зачем я на это смотрю — вопрос риторический, но мозг игнорирует все мои попытки не пялиться. Абсолютно каждую.