С трудом отводя глаза, я ощущаю знакомую томительную тяжесть внизу живота. Она приходит после каждой встречи с ним, но сейчас — особенно остро. Наверное, сказывается откровенная ночная переписка, которая вышла из-под контроля.
Катюша машет рукой, подзывая Пашу ближе. А я сижу на широкой ветке — уставшая, взвинченная, с садовыми ножницами в руках. Это не самая выигрышная картина. Впрочем, у меня и так нет никаких шансов. Даже в самом нарядном виде — я убедилась в этом ещё вчера, что бы ни говорила Марина.
— Привет, птенец, — говорит Паша, подходя к нам уверенным, неторопливым шагом и ласково потрепав Катю по волосам.
Сестра хихикает, получая от него шоколадку. Смущение выдают дрожащая улыбка и неловкое переминание с ноги на ногу. Приятно знать, что перед ним робею не только я.
— Спасибо, Паш. А ты вчера тоже был с Аней на вечеринке? — спрашивает она, разрывая обёртку.
— Да, мы виделись, — отвечает Бессонов, бросая на меня беглый взгляд.
От волнения у меня в голове туман и ни капли ясности. Поэтому я даже не успеваю толком кивнуть в знак приветствия.
— Скажи, Аня была красивая в новом образе? — продолжает донимать Катюша своими глупыми расспросами.
Паша подходит к лестнице, подвигает её ближе и вжимает в землю, проверяя на устойчивость. Когда он поднимает голову, я невольно ерзаю на месте. Его пронзительно-голубой взгляд цепляется за меня, вызывая дрожь где-то под рёбрами.
— Мне кажется, это не её стиль, — говорит он Птенцу, но смотрит при этом прямо на меня.
Что, блин?
В ушах шумит, а щёки вспыхивают, будто меня отхлестали.
Я воспринимаю это как оскорбление. Личное оскорбление, даже когда Паша кладёт ладони мне на бёдра, чтобы помочь спуститься.
6
— Слезай, — предлагает Паша, с нажимом надавливая на мои бёдра и перемещаясь выше — к талии.
Невзначай, конечно.
Не обращая внимания ни на пробегающий под кожей ток, ни на то, как сердце срывается на галоп, я опускаю руки на его запястья, покрытые жесткими волосками, не давая двинуться дальше.
Смотрю в голубые глаза с вызовом. Дышу часто, резко, раздувая крылья носа, будто собираюсь броситься в схватку.
Мой взгляд хаотично скользит по Паше: коротко остриженные волосы, острые, наточенные скулы, подбородок с ямкой. Губы чуть приоткрыты, взгляд спокойный, сосредоточенный. Всё происходящее под его полным контролем.
Одарить девушку комплиментом определённо не самая сильная сторона Бессонова. Хотя у меня вообще есть сомнения, что он воспринимает меня девушкой. Я — бесполая. Так было, есть и, похоже, будет. И с этим надо смириться.
Но почему-то обидно до слёз, до кома в горле. За рёбрами ядом разрастается злость — та самая, что толкает на поступки, о которых потом не жалеют.
Периодически я мотаюсь на матчи с университетской футбольной командой. Я не слепая. Я… прекрасно вижу, какой у Паши вкус и каких девушек он предпочитает видеть рядом. Всегда эффектных, с безупречным макияжем. Тех, кто не боится мини, высоких каблуков и пристального внимания.
Тогда почему он решил, что мне нельзя выглядеть так же?
— Что значит, не мой стиль? — тихо переспрашиваю, чуть склонив голову набок.
Мужские ладони замирают где-то на уровне бедренных косточек. Они тёплые, грубоватые — и одного этого касания достаточно, чтобы всё внутри пошло вразнос. Мышцы живота подрагивают, мысли путаются, пульс грохочет в висках. Эта грёбанная физика всегда работает против меня.
— Ты старалась быть кем-то, кем не являешься, — сдержанно объясняет Паша. — Но я не сказал, что это было некрасиво.
— И кем же я являюсь?
Бессонов шумно вдыхает, а я бегло оглядываюсь на дом. Понятия не имею, насколько сомнительно со стороны выглядит приёмная дочь священника, застывшая между небом и землёй и будто бы готовая согрешить прямо на дереве. Хотя, возможно, это только мне кажется. Только в моей голове всё кажется настолько кричащим и вызывающим.
— Той, кого с детства учили, что внешность должна отражать суть.
— О, правда? Прости, ты тоже считаешь, что я каждый день молюсь перед сном? — с удивлением приподнимаю бровь.
— Речь не об этом.
Он меня не знает. Совсем. Это не то, чем я живу и что разделяю, но оно крепко вшито в подсознание, и Паша точно не прогадал.
— Ты сам ни разу не был на службе, — отпускаю колкое замечание.
— Верно.
— Ни разу не заходил в церковь не ради галочки, а просто так.
— Мне туда нельзя — сгорю прямо у входа, — усмехается Бессонов. — Слезай, Ань. Я справлюсь с ветками быстрее.
Чтобы опустить ладони ему на плечи, мне приходится податься чуть вперёд. Довериться целиком и полностью. Плечи крепкие, широкие, немного напряжённые. Под пальцами плотная ткань футболки, а под ней — упругая, живая сила.
Мы замолкаем, глядя друг на друга. Бессонов держит меня надёжно — ладони обхватывают талию, пальцы слегка сжимаются.
Я сглатываю, чувствуя, как пламя поднимается к груди, и, всё ещё опираясь на его плечи, начинаю спускаться. Рубашка цепляется за шершавую кору, но я уже в движении.
Наконец, ступни касаются земли. Наши лица на расстоянии пары сантиметров. Воздух трещит, запах — тёплый, тягучий, с примесью терпкой туалетной воды. Проходит секунда, две. На третьей голова идёт кругом, несмотря на то что я остаюсь полностью неудовлетворена разговором.
— Шоколадку будешь, Ань? — спрашивает Катюша, шагая за мной по дорожке.
Я развязываю рубашку и накидываю её, застёгивая все пуговицы, кроме двух верхних. Пытаюсь прийти в себя, выровнять дыхание и стереть с лица глупое выражение до того, как зайду в дом и пока Паша, вместо меня, разбирается с вишней.
— Нет, спасибо. Оставь себе.
Провалившись в бытовые дела — глажку постельного белья и скатертей, — старательно игнорирую голоса в гостиной, доносящиеся невнятным гулом.
Кожа до сих пор горит в тех местах, где касались руки Бессонова — жарче, чем от утюга на максимуме. Потому что до него никто. Никогда. Так откровенно, пусть даже случайно.
Отец у Паши не слишком верующий, но регулярно вкладывается в нашу церковь, чтобы заработать баллы перед общественностью. Сколько раз сюда приезжала пресса — не сосчитать. То привезёт новый иконостас, то подарит хору аппаратуру, то профинансирует празднование Пасхи. Все стройматериалы тоже поставляет он. Правда, сейчас попросил заняться этим сына, поэтому Бессонов — что-то вроде волонтёра.
Отец Анатолий обожает принимать племянника у нас в гостях. Он растекается елеем, сажает его за стол и старается быть доброжелательным до неловкости.
Закончив свой план-минимум на сегодня, мне приходится пройти через гостиную к выходу. Я держу осанку прямой, лицо — спокойным. Только дыхание задерживаю на всякий случай.
Паша сидит на стуле, откинувшись назад. Одна рука лежит на спинке соседнего, вторая держит стакан с ягодным морсом. Он молчит и кивает, но внимательно слушает.
Когда я прохожу мимо, не замечает — и это приправляет моё дурное настроение щепоткой недовольства, которое выливается в то, что, едва оказавшись на своей территории, я хватаюсь за телефон.
В голове набатом звучит предложение Марины отослать Паше фотку. Проверить. Спровоцировать. Предложить оценить. Стать смелой, дерзкой.
В последний раз он был онлайн два часа назад. Как только я увеличиваю снимок его профиля — тот самый, которое сделала лично на одном из матчей, — у меня зудят пальцы, чтобы первой возобновить диалог.