Я снимаю с головы платок, сжимая его в кулаке. Следом за мной выходят люди, и на улице становится шумно и оживлённо. Как раз настолько, чтобы я могла раствориться в толпе.
Получив мою фотографию, Паша беззастенчиво предложил: «А если без прикрытой руки?» — на что я заблокировала телефон, умылась, медленно досчитала до десяти и поразилась: мне одновременно хотелось возмутиться… и не спорить.
Обычно девушки перед Бессоновым снимали не только бюстгальтеры, но и принципы. А меня пока что-то удерживало, хотя я уже переломила ход игры в свою пользу.
9
В беседке собирается достаточно много людей. Больше, чем обычно, поэтому и носиться из кухни на улицу приходится так быстро, как электровеник, хотя заряда во мне мало.
Он… почти на нуле.
Загрузив поднос с чистыми тарелками и приборами, выхожу на улицу и иду по дорожке, опустив взгляд в пол. Когда поднимаю его, сразу же наталкиваюсь на строгое лицо Владимира, который сверлит меня без остановки. Не знаю, что у него на уме, но мой мозг отказывается в этом разбираться. По крайней мере — подробно.
Мужчина сидит, откинувшись на спинку стула, с одной ногой, закинутой на другую. Сцепив пальцы в замок, он внимательно следит за мной — за каждым моим действием. Мне становится не по себе. Не страшно — просто неловко.
— Мне не нужна тарелка, Анна, спасибо, — говорит Владимир, наклоняясь вперёд и пытаясь перехватить меня за запястье.
Я отшатываюсь ещё до того, как его пальцы успевают коснуться кожи.
Отец, оживлённо беседующий с кем-то из прихожан, тут же осекается и слегка морщится, не одобряя услышанное.
— Зря вы, Владимир Алексеевич, — вмешивается он в разговор. — Анна с самого утра на ногах: пироги, овощи, узвар. Всё приготовлено с любовью и благодарностью.
— Ну раз с любовью и благодарностью, — усмехается Владимир, — то даже добавки попрошу.
Закончив расставлять посуду и приборы, хватаю поднос и направляюсь на кухню, ощущая жгучее покалывание между лопаток.
В доме преимущественно женщины, в основном старшего возраста. Мужчины на кухне не задерживаются. Принято, что они отвечают за духовное руководство и тяжёлую работу по хозяйству.
Протиснуться удаётся с трудом — в узком проходе между столом и печкой всё заставлено мисками и кастрюлями. Воздух плотный от пара. Женщины мелькают туда-сюда, сосредоточенные, с опущенными глазами, каждая в своём ритме.
Я не реагирую, когда кто-то наступает мне на ногу, и ставлю поднос рядом с глубокой миской, где дымится каша с грибами. Её у нас подают часто. Рядом — заливная рыба в стеклянной посуде, украшенная кружочками моркови и веточками петрушки. На другом краю стола — печёные яблоки с мёдом и корицей. Всё одно и то же. Всегда. Иногда это утомляет. Единственная отдушина — поездки в город. Там, между парами, можно съесть что-то вкусное, а не только полезное и постное.
— Аня, не забудь пирог с капустой и яйцом, — просит мама, поправляя съехавший с головы платок. — Владимиру Алексеевичу должно понравиться — это по бабушкиному персональному рецепту.
Выйдя на свежий воздух, я невольно сбавляю шаг, замечая среди всех Пашу. Он сразу выделяется — слишком живой, слишком… свободный для нашей среды. И дело не только во внешности или одежде. Просто Бессонов не скован теми рамками, что здесь считаются нормой.
Поза расслабленная, с ленивым пренебрежением. Он сидит вразвалку: одну руку закинул на спинку скамейки, другой сжимает телефон.
Кто-то из женщин мягко подталкивает меня в спину, и я вынуждена ускорить шаг — заодно экстренно совладав с румянцем, вспыхнувшим на щеках, когда Паша бросает на меня взгляд исподлобья.
Я могу дословно воспроизвести каждое его слово из переписки. Даже мат, который мы не применяем в обыденной жизни, но он почему-то казался жутко уместным. Особенно — охуенная гитара.
По местам рассаживаемся, как заведено.
Мужчины по одну сторону, женщины — напротив. Я не собиралась сидеть со всеми. Планировала сбежать в свою комнату, но отец Анатолий сухо попросил задержаться.
Разговаривать на религиозные темы — не по мне, но они сегодня, как ни странно, почти не ведутся. В основном — о благоустройстве посёлка, дорогах и ремонте клуба.
Папа жирно намекает, что церкви необходим капитальный ремонт, обращаясь одновременно к Владимиру и Паше. Причём делает это так, что я внутренне съёживаюсь от стыда. Это не просьба. Это давление, завёрнутое в улыбку, с переплетением Бога и словами о благословении.
— Постараюсь узнать, что и как… — с натяжкой выдавливает местный депутат. — Но обещать на сто процентов не могу.
Я откашливаюсь и тянусь за стаканом с компотом. Бессонов сидит прямо напротив, едва уместив под столом свои длинные ноги. Каждый раз, когда наши колени случайно соприкасаются, я вздрагиваю сильнее, чем хотелось бы. Он не отодвигается. Ему… правда некуда.
— Павел, ты тоже передай отцу, — требует отец Анатолий. — Вдруг у него получится посодействовать.
— Передам, — кивает, опуская взгляд в телефон.
Тарелка рядом с ним уже пустая. Не то чтобы он не ел — просто управился быстрее всех. Аппетит у него, как всегда, отменный.
— Нужно помогать людям, — пространственно рассуждает Владимир, складывая салфетку в маленький квадрат. — Всё, что мы делаем для церкви, — мы делаем для самих себя. Для посёлка. Для наших детей. Чтобы у них было место, куда прийти с миром и молитвой. Зная отца Анатолия не первый год, могу с уверенностью сказать, что восхищён его делами. Особенно тем, что он помог стольким сиротам обрести семью.
— Это был зов сердца, — отмахивается отец Анатолий. — Все дети выросли как на подбор. Умные, красивые, талантливые. Николай — звукорежиссёр на телевидении, Олеся в медицинском, Елена в декрете с двумя очаровательными близнецами.
— Следующая на очереди Аня, — посмеивается кто-то из прихожан. — Такая красавица у вас выросла. Трудолюбивая, скромная, с покладистым характером. Невеста что надо.
За столом наступает тишина — густая и липкая. Тарелки и столовые приборы перестают звенеть. А я вспыхиваю, словно от пощёчины, сцепляя пальцы в кулаки. Из ушей разве что пар не валит, потому что сдерживаюсь из последних сил. Из чувства такта, хотя оно уже трещит по швам!
Что за чушь?
У меня много планов.
Я всего на третьем курсе университета, мечтаю о магистратуре, собственной фотостудии и путешествиях. Я никогда и нигде не была, если не считать период до смерти родных родителей. Но тот период у меня в голове воспроизводится смутно.
— У нас на очереди ремонт фасада, а не моё личное счастье, — раздражённо отрезаю. — Хотите помочь — берите лопату или приобщайтесь к пожертвованиям.
Мама нервно теребит платок, папа откашливается, Владимир шумно вздыхает, а Пашка — чуть улыбается. Тепло, с одобрением. Но уже через секунду возвращается к телефону и начинает постукивать пальцами по экрану.
Я слышу звук входящего сообщения на своём телефоне — и резко дёргаюсь.
10
Я вскакиваю с места в поисках телефона и случайно задеваю бедром тарелку и салатницу — они падают на пол со звоном, разлетаясь на осколки.
Паша отрывается от своего телефона и сразу поднимается. Его взгляд темнеет, и кажется, вынырнуть из этой темноты в реальность ему непросто.
Начинается суета. Кто-то отодвигает стол, кто-то скамейку, кто-то тихо причитает.
Убирать осколки мне помогает, на удивление, Бессонов. Причём довольно быстро — он складывает битую посуду на поднос почти со скоростью света, пока я растерянно хлопаю ресницами, глядя на него сверху вниз. На его коротко стриженую макушку, на его широкие плечи. Собираясь с мыслями уже в самом конце.