— Не хочу обидеть, — он вздыхает, — но и молчать не могу. Тебе ужасно не идет. Просто кровь из глаз.
Мой взгляд сам собой опускается на бабушачью малиновую блузку и дешевый пиджак. Я даже не переоделась, забыла.
— У тебя хороший вкус, — его рука упирается локтем в подушку дивана и подпирает светлую курчавую голову, — мне понравилось твое платье. Тебе шло.
Светлые голубые глаза слегка пренебрежительно сканируют мой образ. На его лице отражается мука, будто владельцу физически плохо от увиденного.
— Это, — я сжимаю бокал плотнее, и настроение, так неплохо державшееся последние полчаса, сдувается, — для работы.
— Вера, — Давид подсаживается ближе, но все так же соблюдает дистанцию, — это из-за работы? Да что случилось, расскажи.
— Я не могу, — чувствую, как губы начинают дрожать и мурашки болезненно покрывают кожу, — это неприятно. Мы мало знакомы, Давид. И я не хочу тебя беспокоить. Просто забудь.
— Глупости, — он хмыкает, — неприятно было сейчас двенадцать часов подряд рисовать локацию с трупами, так что за меня можешь не переживать.
— Ого, — забираюсь на диван с ногами и забиваюсь в самый уголок. В пару глотков допиваю вино и верчу в руках бокал. Знаю, это неправильно, вот так на первого встречного все вываливать, но поделиться хочется невыносимо. Просто сказать вслух.
— Мой начальник, — опускаю глаза, — он… пристает. А сегодня пытался изнасиловать, прямо у себя в кабинете. В конце рабочего дня. Не понимаю, как получилось отбиться. Господи, как же я хочу, чтобы кто-нибудь сломал этой старой падали Колесникову ноги и отбил детородные органы.
— Блядь, — Давид поднимается на ноги и за пару шагов оказывается рядом. Осторожно присаживается на корточки и сжимает руки в замок, который кладет у моих ног. — Он тебе что-нибудь сделал? — его взгляд решителен и напряжен.
— Нет, — качаю головой и отдаю ему пустой бокал, — и не сделает. В понедельник я пишу заявление по собственному желанию и ухожу. Все, больше не могу.
— А заявление в полицию накатать или пожаловаться начальству выше?
— Сотрудница со странностями против уважаемого семьянина с двумя взрослыми детьми, — криво улыбаюсь, — который давно дружит с хозяином компании и его отцом. Что думаешь, шансы есть?
— Как меня достал наш совок, — он закатывает глаза, — кругом порука и кумовство. Вот поэтому я предпочитаю иностранных заказчиков. Их интересуют только мои мозги.
— Онлайн безопасно, — пытаюсь улыбнуться Давиду, — там тебя не достать.
— Тебя больше никто не тронет, — лицо Давида на секунду приобретает яростное выражение. Он глубоко вдыхает и закрывает глаза, будто пытаясь сдерживать себя от действий. — Может быть, тебе лучше остаться сегодня? Можешь даже у меня. В гостевой, естественно.
— Хочу домой, — мотаю головой в разные стороны, — к маме. Понимаешь?
— Понимаю, — он вдруг тепло улыбается и согласно кивает. — Тогда отвезу тебя на вокзал и посажу на поезд. Договорились?
— Хорошо, спасибо, — поднимаюсь на ноги, — только переоденусь во что-нибудь нормальное.
— Давай, — Давид отпускает меня в мою квартиру и через десять минут встречает на пороге. В джинсах и водолазке. Волосы стянуты резинкой на затылке. Так он становится похож на обычного парня.
— Готова? — в его руках моя сумка. Он закидывает ее на плечо и пропускает меня вперед. Не упустив момента, оценивающе пробегается по моим обтягивающим брючкам и рубашке.
До вокзала мы едем молча, только на перроне Давид уточняет, во сколько обратный поезд, и предлагает встретить. Я отказываюсь, потому что и так слишком много времени у него отняла. Он кривится и закатывает глаза, но соглашается.
Спохватившись, вынимаю из сумочки ключи от квартиры и передаю Давиду.
— Вечеринки до десяти человек, больше не вместится. Музыку ночью громко не включать, за стеной соседка-инсультница. Наведете бардак — вызовите клининг.
— Обязательно, — парень хохочет в кулак и ставит у моих ног сумку, — еще пожелания?
— Полей цветок на кухне, а то он почти загнулся, — мнусь и цепляю за ручки сумку.
— Молодые люди, прощаемся, — выглядывает из вагона проводница и зависает на подножке, — миловаться дома надо было.
— Сами разберемся, — буркаю любопытной дамочке и машу Давиду на прощание. Он не уходит, пока поезд не трогается. Так и стоит на перроне, сложив руки и глядя на меня через окошко. Когда поезд трогается, кивает.