НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛИ! Господи, как вообще можно было такое сказать после ужаса, который я пережила?
— Подонки. Ты рассказывала хоть кому-нибудь?
— Нет. У отца уже тогда было плохо с сердцем. Мама была сама не своя. Так что я решила, что справлюсь. И у меня получалось. Я просто не ходила никуда одна, старалась не появляться там, где они. Не всегда удавалось, правда, и тогда случалось ужасное, — внутри все опять дрожит, и хочется спрятаться от воспоминаний, — они зажимали меня в раздевалке или в туалете. Всегда аккуратно, чтобы никто не видел. Лапали везде, терлись об меня, снимали трусы, показывали свое хозяйство. Пару минут, и отпускали. Раз в неделю стабильно вылавливали. У меня в какой-то момент просто нервный тик начался, когда меня неожиданно трогали. Восемь месяцев. Повезло только в январе — я слегла с воспалением легких и месяц не ходила в школу. А еще были каникулы. Я просто ждала, когда уеду в универ. Знала, что поступлю. У меня других вариантов не было.
— Верочка, — Захар разворачивает меня к себе и прижимает к груди.
— Я думала, все, но в общаге парни тоже такие настойчивые были. Приходили к нам в комнату как к себе домой, зажимали. Мои соседки… они смеялись, вроде как это игра. Светка встречалась с одним, и они рядом со мной на соседней кровати трахались. Так противно. Ко мне потом Денис приставал на кровати, а я не могла в шутку, у меня истерика случилась, и я пригрозила, что посажу его. Он обозвал дурой, но больше не трогал. Никто не трогал, сторонились.
— Все хорошо, Вера. Я рядом, — голос Захар хриплый и взволнованный, сердце колотится так же сильно, как и мое. — Тебя никто и никогда больше не тронет без твоего согласия. Слышишь? Я об этом позабочусь. Ты мне веришь?
— Верю, — затихаю у Захара в объятьях, свернувшись калачиком. С ним насколько спокойно и хорошо, что любые страхи рассеиваются.
— Ты совсем замерзла, — доносится до меня его задумчивый голос через какое-то время, — пойдем в дом.
— Да, — бросаю последний взгляд на озеро, в котором виднеется полоска догорающего заката, и ежусь от холода.
— Осторожно, — он встает и помогает мне, забирает с пирса чашку. — Хочешь, я разожгу камин?
— Не отказалась бы, — жмусь к его боку, пока мы идем до дома. Внутри значительно теплее. Неловко застываю в центре гостиной, смотрю в пол. Тут, на свету, мне почему-то становится сложно посмотреть мужчине в глаза.
— Вера, малышка, — Захар обнимает со спины.
— Я все время чувствовала себя грязной, и отмыться не получалось. А эта работа… мне казалось, что в моей жизни никогда не будет ничего нормального, так какая разница.
— Ты не грязная, — он осторожно разворачивает меня к себе, прикасается пальцами к моему лицу, ласково очерчивая. Его взгляд серьезен, как никогда, — все, что я вижу, это ранимая молодая девушка, которую сломали два подонка. И которая теперь боится жить.
— С тобой больше не боюсь.
Захар усаживает меня на диван, закутав предварительно в плед, и начинает колдовать над камином рядом. В этом мужчине столько заботы и понимания, какого-то ненормального принятия, что даже страшно. Мне всегда казалось, что если я расскажу парню о том, что со мной происходило, то он убежит, сверкая пятками. А Захар рядом — взрослый, умный, адекватный. Ни за что не осуждает и готов поддержать. Бывают ли такие вообще? Один на миллион? И мне? За что судьба так расщедрилась?
Становится жарко, и я освобождаюсь от пледа. Слежу за тем, как Захар перемещается в большом пространстве. Идет на кухню, в шкафчике выбирает вино, нарезает сыр.
Он дает мне время окончательно прийти в себя. Не знаю как, но Захар словно чувствует, что мне нужно. И это подкупает.
— Держи, — подает мне большой бокал с вином, где плавает пара льдинок, — думаю, нам обоим не помешает сегодня.
Он усаживается рядом и делает пару глотков, прикрывая веки. Бедный, ему так досталось за последние дни, а он все равно находит в себе силы, чтобы быть со мной деликатным.
— Ройс, значит, — пробую вино. На этот раз красное и густое. Оно немного царапает горло своей терпкостью, но мне все равно нравится.