— Родители?
— На пенсии.
— Мама?
— Повар-кондитер. В школьной столовой работала.
— А папа?
— Милиционер.
— Знак зод—
— Дева!
— Вера?
— Не знаю. Наверное, христианин. Но, возможно, и атеист.
— Суп?
— Борщ. Со сметаной.
Бабушку мои ответы полностью устраивали. Мама же смотрела на это и лишь скупо ухмылялась – так, словно её улыбка стоила миллион долларов, а мы ей не заплатили ни цента. А когда бабушкин допрос с пристрастиями закончился, последовавший мамин вопрос поверг меня наповал:
— Дрия, ты его что, сталкирила?
— Нет, — неуверенно ответила я, только теперь осознав, насколько странным был диалог с бабушкой. Такой своеобразный блиц-опрос «Что мы знаем о Серёже?».
— И не угрожала?
— Мама! — воскликнула я, вскочив с места. — Какого ты обо мне мнения?
— Самого обычного, — ответила та, отхлебнув облепихового чая из фарфоровой чашки. У нас дома был один такой безумно дорогой сервиз, который маме подарил такой же безумно богатый и безумной благодарный клиент. Но чай из него пила только мама — у остальных рука не поднималась заваривать хоть что-то в этих расписных чашечках. — Просто хочу сразу исключить подобные варианты.
— Я за ним не бегала. Он за мной тоже, — процедила я.
— А с глазом тогда что? — спросила моя далеко не тактичная мамочка.
— Это несчастный случай! — всплеснула руками я.
— А у тебя все случаи несчастные.
— Потрясающе, — только и смогла выдать я и поспешила уйти из родительской кухни и дома в целом, пока мы не закусились с мамой по какой-нибудь совершенно безобидной фигне, как у нас это иногда бывало.
— После работы сразу домой, нам нужно собирать травы! — донеслось мне в спину, и я только тяжело вздохнула. Мамины командирские замашки и тот факт, что она даже не допускала мысли, что её могут ослушаться, поражал. Собственно, ослушаться мне совесть не позволила бы. Всё-таки маме нужно помогать.
Обидно, конечно, что Дара к сбору трав редко припахивали. Он всегда умудрялся свинтить куда-нибудь, прежде чем начиналась наша трудовая повинность: то в лагерь, то с друзьями на дачу, то на свадьбу друга в Тибет. И если вы подумали, что он реально летал в Тибет, то вы ошиблись. Так местные называли небольшую турбазу в лесу, где летом обитали странные аскеты, вечно познавшие дзен и находящиеся в поиске себе и единения с миром. А то, что у турбазы было юридическое название «Сосны», никого не интересовало. Кроме того раза, когда аскеты-умельцы подпилили конструкцию деревянной вывески, умудрившись букву «Ы» превратить в букву «И». Мы с братцем даже ездили фотографироваться с вывеской. Ну, знаете эти фотографии туристов с достопримечательностями на ладошке? Вот примерно так мы и фоткались. Правда, сделали ещё и парочку пафосных — для соц. сетей, — но брат их так и не выложил.
Выйдя из дома, я увидела папу, протирающего мне покрытые каплями росы стекла, и в носу защипало. Папа может и не был представителем мужской касты альфа-самцов, и кто-то вполне мог назвать его пресловутым словом «каблук». Вот только я никогда не смогла бы применить к нему этот эпитет. Пётр Добронравов был «самым-самым»: самым добрым, самым заботливым, самым ответственным и самым тёплым человеком, которого я когда-либо знала. Он всегда поддерживал нас. И единственный знал о моём маленьком увлечении. Конечно, я не посвящала его во все подробности — ему было достаточно знать, что у его дочери есть хобби, которое приносит ей удовольствие и вызывает улыбку.
Когда была маленькой, я даже читала ему свои рассказы, являющиеся странным кроссовером «Колобка» и сказки про репку, а он улыбался и говорил, что гениальнее меня на свете нет. Правда, когда я в сознательном возрасте прочитала эти чудо-юдо рассказы, захотелось пробить себе лоб рукой. Не то чтобы там всё было очень плохо, но и не сказать, что хорошо.
Я чмокнула папу в щеку и сиплым голосом произнесла:
— Спасибо.
— За что? — удивился папа.
— За стекла, — кивнула я на них, а папа лишь отмахнулся, словно и не сделал ничего такого. Говорю же, папочка — просто лучший.
В лучших традициях безответственного-ответственного человека, по оставшимся после грозы лужам я поехала не на работу, а домой за парой-тройкой вещей и ноутбуком. А ещё переодеться не помешало бы. Не могла же я явиться на работу в том же, в чём и вчера? Хотя нет, на самом деле могла, просто тогда женская часть коллектива сразу начнёт строить теории о том, где ночевала Александра Петровна. Вот неймётся же некоторым? Мне, в целом, обычно пофиг на личную жизнь других людей, пока она не влияет на мою.
Однако стоит отдать мне должное, переодеться и собрать всё необходимое я умудрилась минут за десять. Даже охлаждающую маску, чтобы снять с лица отеки после вчерашнего, нацепить успела. Надо было видеть лица водителей в пробке, когда я пробиралась на работу в белой тканевой маске: сначала их взгляд скользит по тебе словно и не замечая, а затем возвращается, полный вопросов. Им ещё повезло, что на мне была обычная маска, а не с мордочками животных. А то вопросов было бы больше…
И мне стоит отдать должное и второй раз, потому что на работу я не опоздала, несмотря на пробки. Возможно, водители боялись, что я сумасшедшая, поэтому пропускали меня, однако на работу в тканевой маске я не пошла, сняв её, прежде чем заехать на парковку.
Хохмина я приметила сразу же, как и он меня. Никита стоял у клумб, где обычно курили, в компании, собственно, курящих членов нашего коллектива. Разве что, в отличие от них, сам он не курил и стоял на ветру, чтобы дым не летел в его сторону.
Я припарковалась и пошла к коллегам, так как Никита меня подозвал жестом, как подзывают послушную собачку. Если бы ещё и посвистел, я бы его точно треснула. Вот только он выдал другое:
— А вот и моя мамочка приехала. Теперь я не беспризорный!
— И с чего это ты себя считал беспризорным? — спросила я, гадая, придётся ли мне подпрыгнуть, чтобы дать ему подзатыльник. Я-то девушка не низкая, но Никита явно выше.
— Потому что меня папа бросил на произвол судьбы! — как-то легко ответил он, а остальные заулыбались. Надо заметить, что курящая тусовочка собралась знатная: тут тебе и стажёрка Нина, задумчиво мусолящая тонкие сигареты, и Алёшенька-сынок — уже усталый и грустный; бухгалтерша Наталья Васильевна в мужском пиджаке; ребята из массовки, которых я по именам знала, но могла и перепутать. – Пришёл, значит, такой важный, бумажки какие-то взял и ушёл. Я ему: «Папа, как дела?», а он мне: «У мамы спросишь!» Вот я и спрашиваю: мам, как дела?
Никита максимально в красках отыграл весь этот странный диалог, так что все ударились в смех. Я вполне могла бы ответить в рифму, но решила на всякий случай уточнить:
— А папа у нас кто?
Никита схватил меня за плечи и легонько потряс:
— Мама, как же ты папочку забыла? У тебя что, амнезия? — с убедительными детскими интонациями спросил он.
— Это насколько же должна быть сильная амнезия, чтобы Психчинского забыть? — спросил кто-то из массовки, и я честно постаралась вспомнить его имя.
Хохмин, продолжая держать меня за плечи, притянул к себе, как бы обнимая. И это было всё равно что обниматься с братом. Нет, честно, Никита был хороший, но совершенно не мой типаж. Так что я спокойно стояла на своём месте, выслушивая его шуточки про семью и не чувствуя никакого дискомфорта. Однако изредка ловила на себе странные взгляды Нины, самую малость осуждающие.
И я, наверное, мучилась бы. вопросом, что с ней не так, если бы Нина не увязалась за мной, когда я, распрощавшись с компанией, пошла к себе. Она буквально шла за мной по пятам и пыхтела, как паровоз. Что как бы удивительно, потому что я в своих кедиках шла очень быстро — я вообще ходила быстрее большинства людей, уж не знаю, с чем это связано, но есть у меня такая особенность. Дар объяснял это тем, что я пытаюсь бежать вперёд паровоза.