— Не знаю. Мне ничего в голову не приходит! — он опустил глаза на половинку листа в руках Сэймея.
«Хотел бы я заполучить в свои руки цветы жасмина — безротики с горы Миминаси — Безухой. Окрасившись ими, я стал бы безух и безрот. Люди бы не слышали о моей любви, и не было бы сплетен» — такой приблизительный смысл песни, ясный даже Хиромасе. Смысл-то песни ясен, но почему же женщина указывала именно на эту песню неизвестного автора?
— Может, есть связь между тем, что у женщины не было рта и этими «безротиками»? — сказал Хиромаса. Но дальше-то ничего не понятно. — Ну что, понимаешь что-нибудь, Сэймей?
— Есть пара вещей, которые почему-то приходят на ум.
— Хм.
— Прежде всего, пошли, что ли, в этот Мёандзи.
— О! Да! Когда пойдем?
— Можно сегодня ночью.
— Сегодня ночью?
— Да, — кивнул Сэймей.
— Пойдем.
— Пойдем.
Так они и сделали.
Ночной воздух был пронзительно прохладным. Среди зелени сада, любуясь на луну, ждали Сэймей и Хиромаса. Время — полночь, скоро тот час, когда должна явиться женщина.
В небе висела полная луна. Она уже наполовину склонилась к западу, и ее сияние заливает сад голубым светом. Этот же свет льется и в коридор кельи, что находится прямо перед укрытием Сэймея и Хиромасы, спрятавшихся в зарослях.
— Уже скоро, — сказал Хиромаса.
— Да, — коротко ответил Сэймей. Он внимательно вглядывался в омываемые лунным сиянием очертания сада. Пролетел ветер, тихо прошуршав листьями в саду. Ветер был наполнен сыростью.
— О! — понюхав воздух, подал голос Сэймей.
— Что случилось? — спросил Хиромаса.
— Этот ветер… — прошептал Сэймей.
— Что с ветром?
— Скоро начнутся сливовые дожди, — уверенно сказал Сэймей. В это время Хиромаса, наблюдавший за кельей, напрягся:
— Дверь открылась! — сказал он.
— Да, — кивнул Сэймей. Дверь кельи, действительно, отворилась, и из нее вышел Дзюсуй.
— Женщина! — сказал Сэймей.
И в самом деле, в коридоре свернулась клубком какая-то тень. Как Сэймей и сказал, это действительно была женщина, как в услышанном рассказе, одетая в прозрачное кимоно на голое тело. Дзюсуй остановился перед ней.
— Идем! — шепнул Сэймей и пошел из кустов в сторону коридора. За ним пошел Хиромаса. Сэймей прошел по саду к настилу коридора, и там остановился.
Женщина, заметив Сэймея, подняла голову. Она, действительно, прикрывала лицо рукавом. Черные глаза пристально глядели на Сэймея. Затягивающие глаза.
Сэймей запустил руку за пазуху и достал пол-листа бумаги. В свете луны можно было разглядеть, что там написан всего один иероглиф. Женщина взглянула на листок. Радость зажглась в ее глазах. Она отвела рукав — рта не было. Женщина широко кивнула, глядя на Сэймея.
— Чего желаешь? — спросил Сэймей у женщины. Она тихо повернула голову назад, а затем вдруг исчезла.
— Исчезла, Сэймей! — сказал возбужденным голосом Хиромаса.
— Да знаю я, — ответил Сэймей.
— Что это было? Что за бумажку ты ей показал? — Хиромаса смотрел на лист, что еще держал в руках Сэймей.
На бумаге было написано — «одинаково» — всего один иероглиф. Этот иероглиф состоит из элементов «женщина» и «рот».
— Она исчезла, — сказал Дзюсуй. Сэймей повернулся к нему. Он указал рукой в угол, куда женщина поворачивала голову, и спросил:
— Там?
— Там комната, где всегда днем я занимаюсь переписыванием сутр, — ответил Дзюсуй.
Ранним утром Сэймей, Хиромаса и Дзюсуй стояли в комнате переписчика. В центре нее стоял письменный стол, на нем лежал свиток «Ханнёкё» — «Макахання харамитта сингё» — «Сутры о главном в совершенном овладении великой истинной мудростью».
— Можно взглянуть? — сказал Сэймей.
— Можно, — кивнул Дзюсуй.
Взяв свиток с сутрой в руки, Сэймей быстро стал ее проглядывать. Потом руки и движения глаз замерли. Он всматривался в одну точку в свитке.
— Это? — сказал Сэймей.
— Что? — Хиромаса заглянул в свиток через плечо Сэймея. Там были написаны иероглифы, и один из них был сильно испачкан.
— Это — истинное тело той женщины, — пробормотал Сэймей.
Перед строками:
Все суть ничто
Ничто суть все
в строке: «брать, думать, делать, сознавать — все в целом женщина» — был иероглиф «женщина». Справа от знака «женщина» бумага была запачкана тушью. Должно быть, изначально это звучало так: «брать, думать, делать, сознавать — все в целом одинаково».
— Почему же этот знак — истинное тело той женщины? — спросил Дзюсуй.