— Ах, вот как, он происходит из рода воинов?
— Нет, строго говоря, это не так. Из рода происходит внучка птичника Тадáсукэ.
— Понятно.
— Иначе говоря, дочь человека из рода моей матушки — это внучка Тадáсукэ.
— Гм.
— Человек тот был довольно-таки любвеобильный мужчина. Какое-то время он ездил к дочери Тадáсукэ, и от этой связи родилась девочка — внучка птичника Тадáсукэ Аяко.
— Понятно.
— И дочь Тадáсукэ, и любвеобильный мужчина несколько лет назад из-за болезни покинули этот мир, ну, а родившаяся от них дочь пока жива. В этом году ей будет девятнадцать лет.
— И?
— Заколдовали ее, эту внучку Аяко.
— Какое колдовство?
— Видимо, она кем-то одержима, но мне точно не известно.
— Вот как, — Сэймей с довольной улыбкой на лице смотрел на Хиромасу.
— Старик мне плакался прошлой ночью. Я его порасспрашивал, и выходит, что это дело по твоему ведомству. Вот потому я и пришел с этой форелью.
— Расскажи подробно.
И побуждаемый Сэймеем, Хиромаса, запинаясь и останавливаясь, начал рассказывать.
Клан Тадасукэ из поколения в поколение занимался разведением бакланов для рыбной ловли. Старый Тадасукэ — четвертый в роду. Лет ему, если посчитать, уже шестьдесят два. Построив дом поблизости от храма Хосэйдзи к западу от реки Камогава, он жил там вместе с внучкой Аяко. Его жена умерла восемь лет назад. Из детей была только одна дочь, она родила ребенка от приходившего любовника. Этот ребенок — Аяко.
Дочь Тадасуке, то есть, мать Аяко, тридцати шести лет от роду умерла от эпидемии, это случилось пять лет назад, когда девочке было всего четырнадцать лет. Отец Аяко говорил, что возьмет девочку к себе, но пока шли разговоры, и сам он умер от той же эпидемии. Так и прошло пять лет, как Аяко осталась жить у своего деда.
У Тадасукэ были золотые руки. Он мог одновременно управлять более чем двадцатью бакланами, и это искусство управления было так хорошо, что некоторые звали старика: «Тысячерукий Тадасукэ». Ему разрешалось приходить даже во дворец, и по случаю придворных развлечений на лодках старого птичника часто звали ловить рыбу. Много раз его звали в личные птичники в дома придворных, но он всем отказал и в одиночку работал с бакланами.
Около двух месяцев назад Тадасукэ подумал, что у его внучки, Аяко, завелся мучжина. Было подозрение, кто-то к ней приходит.
Дед и внучка спали в разных спальнях. До того, как девочке исполнилось четырнадцать лет, они спали в одной комнате, но умерла мать Аяко, и полгода спустя они стали спать в разных комнатах. То, что бывают вечера, когда спальня Аяко пуста, старик заметил чуть больше месяца назад.
В тот вечер Тадасукэ внезапно проснулся среди ночи. Шел дождь. Было слышно, как нити тихого мягкого дождя падали на крышу. Когда старик засыпал, дождя не было, видимо, он пошел ночью. Время — только начался час мыши, то есть заполночь.
«Почему я проснулся?» — подумал Тадасукэ, и тут снаружи донесся громкий плеск разлетающейся воды. «Вот оно», — вспомнил старик: во сне он слышал такой же звук. Этот звук воды и прогнал его сон. Похоже, что-то упало в ров во дворе. У старого птичника была отведена до двора дома вода из реки Камогава. Он запрудил воду, сделал ров и выпустил туда форель, карасей и карпов.
«Может быть, во рву плещет форель, а может что другое?» — подумал он. И пока размышлял, расслабился, но только погрузился в легкую дрему, как снова громко всплеснула вода.
«А вдруг это за рыбой пробралась выдра или еще кто? А если не то, так вылетел какой-нибудь баклан и влетел в ров?» — старик решил проверить, что творится снаружи, и зажег огонь. Просто одевшись, он собрался выйти на улицу, но вдруг встревожился: что с внучкой, с Аяко? Слишком уж в доме тихо.
— Аяко… — позвав, Тадасукэ открыл дверь. Но внучки, которая должна бы там спать, нет. В тесноте темной комнаты дрожит лишь огонек в руке Тадасукэ. — Может, пошла по нужде наружу? — подумал Тадасукэ, но грудь его стиснула смутная тревога.
Спустившись на земляной пол, старик открыл дверь и вышел на улицу. И там он увидел Аяко. Девушка влажными глазами посмотрела на деда и молча зашла в дом. Ее волосы, одетое на ней тонкое кимоно, от того, наверное, что она попала под дождь, были мокры, хоть отжимай.
— Аяко, — позвал Тадасукэ, но девушка не отвечает. — Куда ты ходила? — не оборачиваясь, она выслушала вопрос деда, вошла в комнату и закрыла дверь. В тот вечер на этом и закончилось.
На следующее утро, сколько бы Тадасукэ ни спрашивал, что было ночью, Аяко лишь качала головой. Похоже, она ничего не помнила. Она была настолько обычной, что старик готов был даже подумать, что он спал и видел сон. Так постепенно Тадасукэ забыл об этом происшествии.