С протяжным вздохом Хиромаса отодрал собственную, словно бы приросшую, руку от рукояти меча. Рука была белой. Настолько сильно он сжимал меч.
— Условно говоря, ты убил демона. А это простой силой не сделать, — сказал Сэймей.
Женщина медленно поднялась. Морщины исчезли как сон. Снова было ее лицо, прекрасное и исполненное грусти. И из ее глаз исчезло то странное, синее, жуткое свечение.
— Все прошло, — сказал Сэймей женщине. Женщина начала молча облачаться в холодное монашеское одеяние, что сняла прежде.
— Благодарю Вас, — она тихо склонила голову, закончив облачение.
На женщину, на Сэймея, на Хиромасу падал снег.
— В следующий раз еще через тридцать лет, — прошептал Сэймей. Женщина кивнула:
— Увижу ли я Вас тогда еще раз, господин Сэймей?
— Этого я не знаю. Это ведь будет через тридцать лет, — ответил Сэймей.
Никто не двигался. Очень долго они стояли в темноте, словно бы прислушиваясь к звуку тихо падающего с неба снега. Наконец…
— Итак, с вашего позволения… — тихо сказала женщина.
— Да, — коротко ответил Сэймей.
Женщина поклонилась и тихо ушла. Она не обернулась. И Сэймей ее не окликнул. Она просто ушла. Сначала на снегу оставались следы ее ног, но очень скоро их укрыл снег, и они тоже исчезли.
— Что это было, Сэймей? — спросил Хиромаса после того, как они вернулись в комнату на прежнее место.
— Человек, который перестал быть человеком, — ответил Сэймей.
— Что?!
— Цветы — цветы, потому что вянут. Не увядающий цветок — уже не цветок.
— Ты говоришь о том колокольчике?
— Пожалуй…
— Что ты имеешь в виду?
— Она тоже не увядающий цветок.
— Не увядающий цветок?
— Та женщина. Она нисколько не изменилась сейчас по сравнению с тем, какой я ее видел тридцать лет назад.
— Что?!
— Та женщина, она не стареет. Она всегда такая, чуть старше двадцати.
— Правда?
— Да. И в этом году ей, пожалуй, исполнится триста лет.
— Быть не может!
— Триста лет назад она съела мясо русалки, которое получила от прожившей тысячу лет лисы. Она — Сирабикуни, монахиня с белого холма. Та женщина.
Хиромаса не нашел слов.
— Если съесть мясо русалки, то человек, съевший его, перестает стареть.
— Такое и я слыхал.
— Ну, вот это — она, — сказал Сэймей. — И еще, она — моя первая женщина…
Сэймей перевел взгляд из комнаты с распахнутыми настежь дверьми на заснеженный сад. Снег шел по-прежнему тихо.
— Она живет тем, что продает мужчинам свое тело.
— Что?
— И более того, людям низкого происхождения, тем, у кого нет денег. Каждый раз за случайную цену. Бывает, за хвостик сушеной рыбы. Бывает и вообще без платы. — Сэймей говорил словно бы сам с собою, не обращаясь к Хиромасе. — Она не стареет, но годы, которые не прибавляются к ее внешности, скапливаются в ее теле, и, наконец, превращаются в демона…
— Почему?
— Потому что в нее льется мужское семя. Пролитое мужчиной семя соединяется в ее теле с тем возрастом, который не ложится грузом на ее плечи.
— Но…
— Не стареть, не умирать — это значит, что нет необходимости производить на свет детей.
— …
— Та женщина не может рожать детей. А, принимая в течение тридцати лет семя мужчин, которое не обращается в детей, она накапливает семя в своем теле, и оно соединяется с ее годами, и превращается нечто, подобное тому демону Ката. Если оставить все как есть, то когда-нибудь и она сама превратится в демона…
— Хм…
— Вот поэтому раз в тридцать лет из ее тела изгоняют демона.
— Так вот в чем было дело, Сэймей!
— Чтобы убить демона Ката, простой меч не поможет. Непременно нужен меч, которым были убиты несколько человек.
— Поэтому этот меч?
— Да, — ответил Сэймей.
Снег тихо падал. На этот снег молча смотрели Сэймей и Хиромаса.
— Послушай, Сэймей! — сказал Хиромаса. — Человеку следует когда-нибудь умирать.
Его голос был очень серьезен. Сэймей не ответил. Он смотрел на снег. Некоторое время они слушали звук снега.
— Почему-то, не знаю почему, но мне стало так печально… — сказал Хиромаса.
— Ты — добрый человек, — коротко прошептал молчавший Сэймей.
— Добрый человек?
— Добрый, — короткий ответ.
— Хм.
— Хм.
Никому не кивая в знак согласия, а просто каждый себе под нос коротко шепнули двое. И больше ни о чем не говорили. И смотрели на снег.
Снежинки летели одна за другой, и все на земле укутывало белым небесным безмолвием.