— Какая неожиданность! — услышала она голос Бао Циня. Партизан неплохо говорил по-японски. — Это же сама «хозяйка подкожных ножей»! Так, вроде, тебя называют в городе?
— Заткнись, обезьяна! — прошипела Юмико.
Бао Цинь смерил её взглядом. Правильные, тонкие черты лица, сама довольно высока для японки, не слишком стройна, но с неплохой фигурой, которую интересно подчёркивает ненавистный чёрный мундир...
— Бао!!! Она расстреляла триста семьдесят человек! — взвизгнул кто-то. — Содрать кожу живьём с гадины!
— Вывернуть кости из суставов и бросить крысам! Она так поступила с моим мужем, — раздался женский голос.
— Я слышал, что у неё на допросах умерло больше десяти наших товарищей, — произнёс вооружённый до зубов седой боец. — Её надо поставить в бочку с известью, и пусть она умирает неделю! Нет, лучше две... а голову потом отрубить и выставить на шесте посреди города, так высоко, чтобы все видели, как мы поступаем с врагами...
Бао о чём-то думал.
— Идёмте все отсюда. На бегу такие вещи не решаются.
— А с этим что делать? — спросил кто-то, вытолкнув вперёд Чжуна Ванхэ.
Цинь вынул наган и дважды выстрелил Чжуну в сердце.
* * *
Партизанский вожак не стал рисковать и вести жандармов куда-то по улицам: толпа жадных до японской крови мстителей могла бы легко отбить их, несмотря даже на авторитет Циня. Поэтому он вместе с пятью верными соратниками поднялся на второй этаж ещё уцелевшего здания якобы жилого дома, на деле — конспиративного здания охранки. Туда же провели Юмико с крепко связанными за спиной руками и втащили постанывающего Ямамото, который всё же мог переставлять ноги.
Процессия вошла в одну из комнат, носившую следы поспешного бегства, но с чисто японской обстановкой: токонома на стене, низенький столик для чая... В углу — большой соломенный мат с торчащими соломинками. На этот мат швырнули Юмико. Ямамото позволили сесть на пол в другом углу.
Бао Цинь думал о том, что же делать с этой женщиной, приводившей в ужас борцов с режимом, да и простых людей, чья вина могла быть только в том, что они являлись друзьями или родственниками участников Сопротивления. То, что она умрёт — было ясно, тут вообще никаких споров быть не могло. И умереть она должна непросто — это тоже не подлежало обсуждению.
Юмико, в свою очередь, это тоже понимала. И, понимая это, молча взывала к верховной богине Аматэрасу, чтобы та дала ей возможность уйти так, как это делали её предки.
— Бао! — позвала Юмико. — Тебя ведь так зовут? Ты думаешь, как поступить со мной? Я готова умереть в мучениях, но позволь мне это сделать самой.
— Ты говоришь о сэппуку? Я не слышал, чтобы ваши женщины делали это. А умереть от пули я тебе не позволю. Ты слишком много бед и страданий причинила моим соотечественникам...
— Дай мне меч или кинжал, — сказала Юмико. — Я проведу ритуал по всем правилам. Ты и души твоих сограждан будут довольны.
«А почему бы и нет?» — подумал Цинь. И спросил:
Что-то тебе ещё нужно?
— Перо и лист бумаги. И необходим секундант, который отсечёт мне голову, когда ритуал будет окончен... Ямамото — тоже самурай. Может он это сделать, пока вы его не убили?
— Я думаю, мы можем это сделать... — Цинь перешёл на китайский и сделал необходимые разъяснения своим товарищам. Те вроде согласились, хотя и не без колебаний. Юмико наблюдала за Цинем. Какой-то зловещий блеск играл в его глазах, но выбирать уже было особенно не из чего. Хвала Аматэрасу за то, что он согласился хотя бы выслушать её!
Юмико развязали руки и подали перо и клочок бумаги. Минуты через две женщина что-то написала на нём и передала Циню:
— Потом сожги это.
Цинь глянул мельком на написанное... Странно пишут эти японцы — вроде бы пользуются нашим письмом, а ничего не понять, ни одного знака... Партизан не знал, что Юмико написала хокку — предсмертное стихотворение — не обычным набором иероглифов, как это обычно делают мужчины, а особым стилем письма — «онна-дэ», что примерно значит «путь женской руки».
Ямамото вручили шашку, позаимствованную у седовласого бойца, но так, чтобы он, чего доброго, не воспользовался ей для чего-то другого сверх договорённости. Нашли и кинжал. Юмико скривилась: это был далеко не ритуальный нож, хотя, конечно, в данной ситуации подошло бы и вообще не оружие. Хуже оказалось другое: клинок был не очень острым. То есть совершенно тупым не назвать, но для сэппуку использовать очень трудно.