— Неужели это всё, что у вас есть? — презрительно спросила Юмико, но голос её дрогнул.
Китайцы молчали. Только женщина прошипела: «Я бы лучше тебе дала деревянный нож».
Всё было готово. Сидя на пятках, Юмико расстегнула чёрный форменный жакет, отбросила его в сторону... Немного поколебавшись, стянула блузку, оставшись обнажённой по пояс. Быстро пробежала по лицам четверых мужчин и одной женщины: только суровое ожидание. Так и должно быть. Приподнявшись на коленях, Юмико приспустила юбку так низко, как это было возможно, чтобы обнажить почти весь живот, довольно подтянутый, но немного округлый от пупка и ниже. Глядя в окно, за которым тянулись шлейфы дыма, японка принялась массировать и гладить живот. Кожа податливо прогибалась под руками. Юмико вдавливала пальцы всё глубже, пока мышцы достаточно не расслабились. Затем приняла кинжал, поудобнее взяла его в правую руку, положила сверху левую и, сделав глубокий выдох, вонзила себе в левую сторону живота.
Как тяжело пошло лезвие! Чтобы проткнуть кожу, мышцы и брюшину, женщине пришлось надавить изо всех сил три раза подряд, и только после этого по желобу потекла кровь, и кончик кинжала уперся в кишечник. Боль огнём охватила живот. Как ни прискорбно это для самурая, но Юмико заскрипела зубами. Некоторое время она боролась почти с непреодолимым желанием выдернуть кинжал из раны (в принципе, уже сейчас никто бы не посмел её упрекнуть вслух в потере лица), но надо было доводить ритуал до завершения. Только когда он окончится, можно говорить о полном освобождении «вместилища души».
Юмико потянула кинжал вправо. Проклятый клинок толком ничего не резал, только тянул. Он не разрезал даже ту кишку, в которую упёрся изначально, только проткнул и зацепил, и малейшее движение вызывало чудовищную боль. Ближе к рукоятке лезвие было заточено лучше, и кожу прорезало сравнительно легко, но то, что было внутри, сопротивлялось, тянулось само и тянуло за собой, как казалось Юмико, весь кишечник целиком. Несколько раз вдохнув и выдохнув, Юмико сосредоточилась и сделала несколько резких движений кинжалом наружу и внутрь.
Это помогло, но какой ценой! Боль заставила Юмико застонать сквозь сжатые зубы, она чуть привстала и согнулась в поясе вперёд. Кинжал наконец разрезал не поддававшиеся до этого петли и дал возможность довести разрез до середины живота. Юмико нашла в себе силы разогнуться и посмотреть вниз. Рукоятка кинжала торчала точно под пупком; рана к левому боку обильно кровила, залив уже почти всю юбку и часть соломенного мата. К вздрагивающей рукоятке страшно было вновь прикоснуться; но это пришлось сделать, и Юмико закричала опять. Кинжал, как и прежде, шёл плохо, приходилось двигать лезвие вперёд-назад, и каждое движение, колющее, рвущее и тянущее кишки, вызывало ощущение запредельной боли, которая стала уже настолько нереальной, что словно бы превратилась в отдельно существующий клубок, невыносимо жгучий и наносящий удары.
Бао Цинь никогда ещё не видел ритуал сэппуку. Более того, он не предполагал, что увидит его в исполнении женщины. Не отрываясь, он почти с мистическим восхищением, доступным пониманию только истинного азиата, смотрел на всё увеличивающийся разрез, показывающий путь кинжала сквозь живот. Путь женской руки.
Когда кинжал достиг правой стороны, Юмико, неслышно стонавшая и мелко дрожавшая последние пару минут уже без перерыва, на миг остановилась. Теперь никто не то что вслух, но даже мысленно не посмеет сказать про «потерю лица». Вот только если бы ещё удалось закончить как надо...
Юмико почти полностью развернула назад торчащий в ране кинжал. Это движение опять согнуло её в поясе и заставило забиться в долгой конвульсии. О том, чтобы закончить ритуал, казалось, уже не могло быть и речи. Но женщина вдруг разогнулась и, двигая кинжалом внутри себя, потянула клинок наискосок вверх. Это был завершающий штрих ритуала. Юмико выдернула кинжал, отчего её снова ударила судорога, и, плотно обхватив руками кровоточащий живот, немного нагнулась вперёд, подставив шею так, чтобы Ямамото было легче ударить. Старый жандарм этого ждал. Он встал, обнажил шашку и приметился, чтобы отсечь голову одним ударом, как того требовал кодекс чести самурая.
Но ему не дали завершить ритуал. Бао Цинь пнул японца по раненой ноге, а когда тот пошатнулся, с помощью двух бойцов отобрал у жандарма шашку. Ямамото выкрикивал проклятия, требуя уважать дворянскую честь, и Бао Цинь громко и отчётливо сказал по-японски, что он будет уважать честь. И разрешит закончить ритуал. Но не сейчас.