— Без четверти десять.
— Какой день?
— Тридцатое. — В голосе Майка слышалось некоторое удивление.
— Понятно. Хорошо.
— Я подготовил встречу в узком кругу. — Теперь голос Майка изменился.
— Да? — Билл перекинул ноги через край кровати. — Приехали все?
— Все, кроме Стэна Уриса, — ответил Майк. И что-то в его голосе оставалось Биллу непонятным. — Бев прибыла последней. Поздно вечером.
— Почему ты говоришь, последней, Майк? Стэн может подъехать сегодня.
— Билл, Стэн мертв.
— Что? Как? Его самолет…
— Ничего такого, — прервал его Майк. — Послушай, если ты не возражаешь, я думаю, лучше подождать, пока мы не соберемся вместе. Тогда я смогу все рассказать сразу всем.
— Его смерть связана с этим?
— Думаю, да. — Майк помолчал. — Я уверен, что связана.
Билл вновь ощутил знакомую тяжесть ужаса, от которого сжимается сердце — к этому так быстро привыкаешь? Или ты всегда носил его в себе, только не чувствовал и не задумывался, как не задумываешься о неизбежности собственной смерти?
Он потянулся за сигаретой, затянулся и потушил спичку, выдохнув дым.
— Никто вчера друг с другом не виделся?
— Нет… уверен, что нет.
— И ты еще никого не видел?
— Нет… тебе звоню первому.
— Ладно. Где собираемся?
— Ты помнишь то место, где был Металлургический завод?
— На Пастбищной дороге?
— Ты отстал от жизни, старина. Теперь это Торговая дорога. У нас там построен третий из самых больших торговых центров штата. «Сорок восемь магазинов под одной крышей для вашего удобства».
— Звучит очень по-а-а-американски, это точно.
— Билл?
— Что?
— Ты в порядке?
— Да. — Сердце билось очень уж часто, кончик сигареты чуть подрагивал. Он заикался. И Майк это услышал.
Последовала короткая пауза, которую прервал Майк:
— Сразу за торговым центром построили ресторан, «Нефрит Востока». У них есть банкетные залы. Вчера я один и снял. Вся вторая половина дня наша, если мы захотим.
— Думаешь, нам потребуется столько времени?
— Я просто не знаю.
— Такси меня туда довезет?
— Безусловно.
— Хорошо. — Билл записал название ресторана в блокнот, лежавший у телефона. — Почему там?
— Наверное, потому, что он новый, — говорил Майк медленно. — Вроде бы… даже не знаю…
— Нейтральная территория? — предложил Билл.
— Да. Пожалуй, что так.
— Готовят вкусно?
— Не знаю. А как у тебя аппетит?
Билл подавился дымом, то ли рассмеялся, то ли закашлялся.
— Не так чтобы очень, дружище.
— Да, я тебя понял.
— В полдень?
— Лучше в час дня. Чтобы дать Беверли выспаться.
Билл затушил окурок.
— Она замужем?
Майк опять замялся.
— Все узнаем при встрече.
— Как будто возвращаешься на встречу выпускников через десять лет после окончания школы. Чтобы увидеть, кто растолстел, кто полысел, у кого де-дети.
— Надеюсь, так и будет, — вздохнул Майк.
— Да. Я тоже, Майки, я тоже.
Он положил трубку, потом долго стоял под душем, заказал завтрак, но только поковырялся в тарелке. Да, его аппетит определенно оставлял желать лучшего.
Билл набрал номер «Биг йеллоу кэб компани» и попросил прислать машину без четверти час, полагая, что пятнадцати минут вполне хватит для того, чтобы добраться до Пастбищной дороги (не мог он думать о ней, как о Торговой дороге, даже увидев Торговый центр собственными глазами), но недооценил плотность транспорта в обеденный час… и насколько разросся Дерри.
В 1958 это был обычный город, не более. В территориальных границах Дерри жили порядка тридцати тысяч человек и еще семь — в прилегающих городках.
Теперь Дерри превратился в действительно большой город, конечно, не такой, как Лондон или Нью-Йорк, но очень даже внушительный по меркам штата Мэн, в самом крупном городе которого, Портленде, население не превышало триста тысяч человек.
И пока такси медленно ползло по Главной улице («Мы сейчас над Каналом, — думал Билл. — Его не видно, но он внизу, вода бежит в темноте»), а потом повернуло на Центральную, предугадать первую мысль Билла не составляло труда: как же все изменилось. Но предсказуемая мысль сопровождалась сильным разочарованием, чего он никак не ожидал. Детство он помнил как пугающее, тревожное время… и не только из-за лета 1958 года, когда они семеро столкнулись лицом к лицу с кошмаром, но и из-за смерти Джорджа, из-за глубокой летаргии, в которую впали родители после этой смерти, из-за непрерывных насмешек над его заиканием, из-за того, что Бауэрс, Хаггинс и Крисс постоянно выслеживали их после той перестрелки камнями в Пустоши,