Майк медленно расстегнул рубашку, развел полы в сторону. На груди, между сосками, они увидели розовые загогулины шрамов на гладкой коричневой коже.
— Как когти оставляют шрамы.
— Оборотень. — Ричи едва не стонал. — Господи Иисусе, Большой Билл, оборотень! Когда мы пошли на Нейболт-стрит!
— Что? — спросил Билл. Голосом человека, вырванного из сна. — Что, Ричи?
— Ты не помнишь?
— Нет… а ты?
— Я… почти вспомнил… — Ричи замолчал, растерянный и испуганный.
— Ты говоришь, эта тварь — не зло? — спросил Майка Эдди. На шрамы он смотрел как зачарованный. — Что Оно — некая часть… естественного порядка?
— Оно — не часть того естественного порядка, который мы понимаем или оправдываем, — ответил Майк, застегивая рубашку, — и я считаю целесообразным исходить именно из того, что мы понимаем: Оно убивает, убивает детей, и это плохо. Билл понял это раньше нас. Ты помнишь, Билл?
— Я помню, что хотел убить Оно. — И впервые (с тех пор и до конца) услышал, что произнес это слово с большой буквы. — Но в мировом масштабе я сей предмет не рассматривал, если вы понимаете, о чем я… просто хотел убить Оно, потому что Оно убило Джорджа.
— И по-прежнему хочешь?
Билл тщательно обдумал вопрос. Посмотрел на свои руки, лежащие на столе, вспомнил Джорджа в желтом дождевике, с поднятым капюшоном, с бумажным корабликом, обмазанным парафином, в одной руке. Посмотрел на Майка.
— Е-еще больше, чем прежде.
Майк кивнул, словно именно это и ожидал услышать.
— Оно оставило отметину на каждом из нас. Оно подчиняло нас своей воле, как подчиняло весь город, изо дня в день, даже в те долгие периоды, когда спало или зимовало, или что там делало между… периодами большей активности. — Майк поднял палец. — Но если Оно подчиняло нас своей воле, мы, в свою очередь, воздействовали своей волей на Оно. Мы остановили Оно, оборвали цикл. Я знаю, мы это сделали. Мы напугали Оно? Нанесли болезненный удар? Я думаю, да. Я думаю, мы очень близко подошли к тому, чтобы убить Оно, раз уж решили, что убили.
— Но эту часть ты не помнишь, так? — спросил Бен.
— Нет. Я могу вспомнить все до четырнадцатого августа 1958 года, можно сказать, в мельчайших подробностях. Но с того дня и до четвертого сентября или около того, когда мы снова пошли в школу, — полная пустота. Нет даже смутных воспоминаний — все стерто. За одним исключением. Я вроде бы помню Билла, что-то кричащего о мертвых огнях.
Рука Билла судорожно дернулась. Задела одну из пустых бутылок, которая свалилась на пол и грохнула, как бомба.
— Ты поранился? — привстав, спросила Беверли.
— Нет, — ответил Билл. Хриплым, сухим голосом. Кожа покрылась мурашками. Череп будто увеличивался в размерах. Билл буквально почувствовал,
(мертвые огни)
как он все сильнее и сильнее растягивает кожу на лице.
— Я подниму…
— Нет, сядь. — Билл хотел посмотреть на нее и не смог. Не мог отвести глаз от Майка.
— Ты помнишь мертвые огни, Билл? — мягко спросил Майк.
— Нет. — Губы у него онемели, как случается, когда стоматолог чуть переусердствует с новокаином.
— Ты вспомнишь.
— Очень надеюсь, что нет.
— Все равно вспомнишь, — ответил Майк. — Но пока… нет. Я тоже не помню. А кто-нибудь из вас?
Все покачали головами.
— Но мы что-то сделали, — ровным тоном продолжил Майк. — В какой-то момент смогли создать что-то вроде групповой воли. В какой-то момент вышли на какой-то особый уровень взаимопонимания, сознательно или бессознательно. — Он нервно поерзал. — Господи, как же мне хочется, чтобы Стэн был с нами. У меня есть ощущение, что Стэн, с его склонностью к упорядоченности, смог бы выдвинуть какую-нибудь идею.
— Может, и смог бы, — кивнула Беверли. — Может, потому-то он и покончил с собой. Может, он понимал, что если и было какое-то волшебство, то для взрослых оно не сработает.
— А я думаю, что сработает, — возразил Майк. — Потому что у нас шестерых есть еще одна общая особенность. Любопытно, кто-нибудь понял, о чем я?