Когда же он был на ходу, Майк сидел в кабине рядом с отцом и вдыхал пряный запах масла и синих выхлопных газов. Свежий ветер, залетевший в оконное отверстие, где когда-то было ветровое стекло, бодрил и будоражил. «Весна пришла, — думал тогда Майк. — Мы все пробуждаемся от спячки». И в груди у него нарастал безмолвный крик ликования, от которого сотряслись бы стенки кабины. Он чувствовал любовь ко всем, особенно к отцу, а тот оборачивался к нему и кричал: «Держись, Майк! Все-таки раскрутили мы нашу малютку. Эх, прокатим сейчас с ветерком!»
И они мчались по шоссе. Задние колеса допотопного «форда» отплевывали черную грязь и серые ошметки глины, а Майк с отцом тряслись на диванном сиденье в открытой кабине и хохотали, как олигофрены. Уилл пускал грузовик по высокой полевой траве, которая затем шла на сено, и они катили в сторону южного (картофельного) поля или к западному, засеянному кукурузой и фасолью, или к восточному, где росли горох, тыквы и кабачки. Из травы, почти из-под колес, с испуганным писком выпархивали птицы. Однажды вылетела куропатка — великолепная птица цвета осенних дубовых листьев, и отрывистый звук хлопающих крыльев слышался даже сквозь стук мотора.
Эти поездки были для Майка как бы окном в природу, тогда-то он и узнавал, что на дворе весна.
Весенняя страда начиналась с уборки камней в поле. Каждый день в течение недели они убирали камни, которые могли бы повредить лезвие плуга во время вспашки. Иногда грузовик увязал в весенней грязи — и Уилл принимался что-то бормотать себе под нос. «Не иначе, он ругается», — думал Майк. Некоторые дурные слова он знал, другие — «у, блудливая», — напротив, его весьма озадачивали. Это слово встречалось в Библии. Насколько Майк понял, блудницей называли женщину родом из Вавилона. Он уже хотел было поинтересоваться у отца, но в этот момент машина увязла в грязи, и отец стал мрачнее тучи, поэтому Майк отложил свой вопрос до лучших времен. Дело кончилось тем, что в конце того года он поинтересовался у Ричи Тоузнера, кто такая блудница, и тот ответил, что отец ему объяснял так: «Блудницей называют женщину, которая вступает в сексуальные отношения с мужчинами и получает за это деньги». «А как понять — вступает в сексуальные отношения?» — недоумевал Майк, и Ричи, схватившись за голову, не говоря ни слова, ушел.
Как-то Майк поинтересовался у отца, почему всякий раз в апреле камней в поле не только не убывает, а даже прибывает, несмотря на то, что каждую весну их выбирают.
То был последний день уборочной страды. Они стояли у горы камней. С западного поля сюда, в овраг, где протекал ручей Кендускиг, вела наезженная грязная дорога, хотя язык не поворачивался назвать ее дорогой. Овраг за многие годы превратился в настоящую свалку камней, и все с поля Уилла. Уилл посмотрел сверху на залежи, образовавшиеся благодаря его одиночным стараниям, а также стараниям сына. Он знал, что где-то под этими камнями скрывались гнилушки пней, которые он выворотил еще до того, как начал обрабатывать свои поля. Он закурил сигарету и ответил сыну:
— Мне отец говорил: из всех созданий Бог больше всего любит камни, оводов, сорную траву и бедных людей. Вот почему он сотворил их так много.
— Но кажется, каждый год они возвращаются на прежнее место, эти камни, — заметил Майк.
— Похоже на то, — согласился Уилл. — Иначе как объяснить, что они опять появляются.
С другого берега Кендускига, темно-оранжевого от догорающего заката, послышался какой-то дикий крик. Затем наступила гробовая тишина, и Майк почувствовал, как руки у него покрылись гусиной кожей.
— Я люблю тебя, папа, — произнес он внезапно, и от избытка чувств на глаза его навернулись слезы.
— Я тоже тебя люблю, Майк, — ответил отец и крепко обнял его. Майк почувствовал, как щеки коснулась рубашка из грубой фланели.
— Ну что, не пора ли домой? Только-только успеем принять ванну, а там уже мама соберет нам ужин.
— Угу!
— То-то «угу», — сказал Уилл Хэнлон, и они оба рассмеялись. Они устали, но настроение было хорошее. Они отлично потрудились, но не перенапряглись: руки, загрубевшие, черные после камней, не болели.
«Весна пришла», — думал Майк, засыпая у себя в комнате, пока родители рядом в гостиной смотрели по телевизору «Молодоженов». «Слава Богу, весна. Слава Тебе, Господи!» И, погружаясь в дремоту, Майк снова услышал истошный вопль, но он растворился в сновидениях. «Весна — пора хлопот, но время чудесное».
После того как с камнями было покончено, Уилл ставил свой грузовик в густую траву на задворках и выводил из сарая трактор. Боронили поля. Отец сидел за рулем, а Майк ехал сзади, держась за железное сиденье, либо шел вдоль колеи и подбирал камни, которые он раньше не выбрал, и отшвыривал их в сторону. Затем начиналась посевная, потом летние работы. Изо дня в день мотыжили землю. Мать набивала соломой и обряжала огородные пугала — Лэрри, Моу и Керли, а Майк с отцом прилаживали к их соломенным головам трещотки: консервные банки с оторванными верхом и дном. Банки подвешивались на натертую воском и канифолью веревку, и от дуновения ветра они издавали резкий звук — дребезг, карканье и вой. Птицы быстро сообразили, что чучела не представляют для них угрозы, но трещоток все-таки боялись.
Начиная с июля наряду с прополкой собирали урожай, сначала горох и редис, затем салат и помидоры, в августе — кукурузу и фасоль, а в конце сентября — тыквы и кабачки. Где-то в разгар уборочной страды собирали молодой картофель. Дни становились короче, ветер крепчал. Майк с отцом увозили с полей чучела, зимой они куда-то исчезали, видно к весне придется готовить новые.
Осенью Уилл приглашал соседей — Нормана Сэдлера с сыном (оба они были глухие), и Норман приезжал со своей картофелекопалкой.
В последующие три недели убирали картофель. Кроме того, Уилл нанимал трех-четырех старшеклассников и платил им по четвертаку за баррель. Допотопный «форд» медленно курсировал вдоль грядок на южном поле — оно было самым большим. В кузове стояли бочки с наклейками, на каждой из которых стояло имя сборщика. В конце рабочего дня Уилл доставал свой старенький сморщенный кошелек и расплачивался с каждым наличными. Получали свое и Майк с матерью, это были их личные деньги: Уилл никогда не допытывался, на что они их потратили. Когда Майку исполнилось пять лет, Уилл завел ему личный счет в банке, куда отчислял пять процентов дохода от фермы. В ту пору Майк уже отличал сорняки от ростков гороха. Каждый год в День Благодарения отец прибавлял ему по одному проценту: Уилл высчитывал долю Майка с прибыли и перечислял деньги в банк, но Майк никогда не видел этих денег. Они должны были пойти на оплату обучения в колледже, и их нельзя было трогать ни при каких обстоятельствах.
Наконец Норман Сэдлер увозил домой свою картофелекопалку, дни в ту пору стояли серые, холодные; оранжевые тыквы, положенные у сарая, покрывались инеем. Майк, бывало, стоял в палисаднике, засунув руки в карманы джинсов, и наблюдал, как отец заводит в сарай сначала трактор, а затем допотопный грузовик.
«Ну вот, готовимся к зимней спячке, — думал он. — Весна прошла, лето пролетело. Уборка закончилась». Да и осень была на исходе, это даже не осень, а какой-то огрызок осени: голые деревья, скованная морозом земля, корочка льда у берегов Кендускига. В полях вороны садились на плечи Лэрри, Моу и Керли и отдыхали на них в свое удовольствие. Чучела были безголосы и безобидны.
Нельзя сказать, чтобы Майка пугала мысль о быстротечности времени: в свои десять лет он был еще слишком мал, чтобы так думать о смерти. Будущее сулило множество удовольствий и развлечений: катание с ледяных горок в Мак-Кэррон-парке, каток, снежные баталии, снежные крепости. Было время подумать о том, как они с отцом отправятся в лес за рождественской елкой, время подумать о лыжах «Нордикс», которые отец, возможно, подарит ему на Рождество.
Зима — это хорошо… но посмотришь, как отец загоняет в сарай грузовик