— Серьезно, Эд, чья идея?
— Б-бен п-показал н-нам.
— Здорово, — крякнул от удовольствия Ричи и обернулся к стоящему поодаль Стэну Урису, наблюдавшему, засунув руки в карманы, за бенефисом Ричи. — А вот мистер Стэн Урис, — по-прежнему обращаясь к Бену, указал Ричи. — Стэн — еврей. Он убил Христа. По крайней мере, так утверждает Виктор Крисс. Мы со Стэном давно знакомы, и это позволяет мне сделать вывод, что он вполне может купить нам пива. А, Стэн?
— Я должен посоветоваться с отцом, — выразительным низким голосом отозвался Стэн. Ребята зашлись смехом. Эдди смеялся до слез.
— Блеск! — Ричи поднял руки как футбольный арбитр, дающий сигнал об окончании матча. — Нет слов! Грандиозно отбрил!
— Хай, — улыбнулся Стэн Бену, не обращая внимания на Ричи.
— Привет, — ответил Бен. — Мы вместе учились во втором. Ты был мальчиком, который…
— …все больше молчал, — закончил улыбнувшийся Стэн.
— Да.
— Стэн молчит, потому что рот набит, — пропел Ричи.
— З-заткнись, Ричи.
— Уговорил. Но все же напоследок скажу вам кое-что: вы промахнулись, господа. Долина затопляется. Первыми выходят женщины и дети
Даже не подумав закатать джинсы или снять обувь, Ричи прыгнул в реку и принялся замазывать дыры в ближайшем крыле, которое было слегка подмыто. Дужка очков, заклеенная пластырем, во время работы скользила по щеке. Билл переглянулся с Эдди. Да, вот таков он, Ричи. Это в его духе. Но без его чудачеств было бы скучнее.
Ребята провозились с запрудой еще с час. Ричи с готовностью выполнял указания Бена, ставшие более осмысленными: коллектив вырос, и это налагало ответственность. Закончив, Ричи салютовал Бену, щелкая в воде пятками. Даже в такой ситуации он не мог удержаться от разыгрывания миниатюр одним из Голосов — немецкого коменданта, англичанина Батлера, вероятно лорда, сенатора с Юга (то ли Леггорна, то ли Фоггорна), удивительным образом трансформировавшегося в полковника Бьюфорда Кисдрайвела, диктора кинохроники.
Работа не просто шла под знаком подъема — она била ключом. И к пяти часам, когда вся команда присела отдохнуть на берегу, диагноз Ричи подтвердился: они провернули большое дело. Дверь автомобиля, ржавый кусок жести и прутья арматуры неплохо держали запруду, предотвращая вымывание дерна и камней. Билл, Бен и Ричи устроили перекур; Стэн просто отдыхал. Случайный прохожий так и подумал бы, что парень просто глядит в небо. Но Эдди прекрасно понимал, что Стэн смотрит не в небо, а в листву, сверяя тамошних пернатых представителей со своей книжкой-идентификатором (мысленно, конечно). Сам Эдди просто сидел у воды, скрестив ноги и ощущая приятную усталость, разливавшуюся по всему телу. Все вместе выглядели дружной компанией, и им неплохо работалось — именно чувствуя локоть приятеля. Эдди вряд ли смог бы это вразумительно объяснить, но приподнятого настроения у него было не отнять.
Он случайно зацепил взглядом Бена, неумело державшего наполовину истлевшую сигарету и отплевывавшегося, будто курить ему было не в радость. В конце концов парень выбросил окурок в грязь, встретил взгляд Эдди и мучительно покраснел.
Когда Эдди перевел взгляд на Билла, лицо того ему не понравилось. Задумчивые серые глаза вперились куда-то в деревья на дальнем берегу реки. Мрачно-отрешенный вид Билла свидетельствовал о чем-то, еще не известном другим.
Будто прочтя мысли приятеля, Билл обернулся. Эдди улыбнулся другу, но тот остался серьезен; он выбросил окурок и оглядел остальных. Даже Ричи был занят собственными мыслями и молчал — явление столь же редкое, как лунное затмение.
Эдди уже знал это выражение лица Билла: приятель успокаивался, собирался с духом, чтобы меньше заикаться. Ему вдруг страшно захотелось помешать Биллу, точнее, чтоб помешал Ричи. Почему-то он был уверен, что Билл намерен сказать что-то ужасное, что в корне изменит атмосферу их работы и испортит настроение. Рука Эдди машинально потянулась к аспиратору и пальцы, сжавшие его, побелели от напряжения.
— Ребята, я х-хочу с-сказать вам к-кое-что, — обратился Билл.
Все взоры повернулись к говорившему. «Ну брякни же что-нибудь, Ричи! — молил про себя Эдди. — Рассмеши, отвлеки его, схохми — неважно что, лишь бы он замолчал. Что бы это ни было — не хочу слышать, не хочу, чтобы все переменилось, не хочу расстраиваться».
А кто-то нашептывал ему неприятным писклявым голосом: «Вздую за четвертак».