На лице Беверли была целая гамма чувств: и смущение, и испуг, и вместе с тем какая-то оживленная нервозность. Щеки жены буквально пламенели, под нижними веками стойко держались подтеки — точь-в-точь вторая пара глаз. Лоб блестел от крема.
А сигарета все еще торчала изо рта как удочка рыбака. Черт возьми, она, наверное, воображает себя Франклином Делано Рузвельтом. Значит, сигарета! Один взгляд на этот явно инородный предмет давал его гневу «зеленую улицу». Откуда-то из глубин подсознания всплыл ее, Беверли, голос, внятно и индифферентно произнесший как-то ночью: «Однажды тебе придет в голову убить меня, Том. Ты отдаешь себе в этом отчет? Однажды ты зайдешь так далеко, что пути назад не будет. И ты будешь свободен». Он тогда возразил ей: «Делай по-моему, Бев, и этот день никогда не наступит».
Да, неспроста это пришло ему в голову именно сегодня!
Сигарета… К черту телефонный звонок, сборы — все дело в сигарете. В ту ночь они просто переспали, и все разрешилось само собой. То, что казалось конфликтным…
— Том, — с усилием произнесла Беверли. — Том, мне надо…
— Ты куришь, — оборвал ее Том. Он слышал свой собственный голос как бы со стороны — как радио. — Ты все забыла, бэби. Где это ты их прячешь?
— Гляди, я бросаю. — Она направилась к ванной. Том заметил отпечаток ее зубов чуть ли не на фильтре. Ф-с-с-с… Она потушила ее и вернулась. — Том, это звонил старый приятель. Старый-престарый друг. Я должна…
— Заткнуться — вот что ты должна! — вновь оборвал ее Том. Но испуг, который он ожидал увидеть на лице жены, отсутствовал. Нервозность после телефонного звонка сохранялась, но она была окрашена по-другому. Будто она и не видит ремня, не видит разъяренного мужа… Том почувствовал дискомфорт. Да полно, не спит ли он? Не сон ли это?
Было в этой ситуации что-то нелепое. Том ощутил себя чем-то вроде перекати-поля при легком бризе: он будто отрывался от земли в свободном полете… Да нет же, спокойнее. Вот он, здесь, в полном порядке. Просто эта хреновина связана с недосыпом. Здесь он, Том-от-Бога-Роган, и если эта вышедшая из-под контроля сучонка не придет в себя в течение полминуты, то у нее будет бледный вид — как если бы ее выбросили из машины на высокой скорости.
— Придется немного поучить тебя, — промурлыкал он. — Ты уж извини, бэби.
Нет, выражение лица жены не изменилось. Ну да и наплевать — ей же хуже.
— Брось эту штуку, — вдруг услышал он. — Я должна быть в О’Хара, и чем быстрее — тем лучше.
«Где ты, Том? На каком ты свете?»
Он отогнал навязчивую мысль. Кусок кожи, бывший когда-то ремнем, медленно покачивался перед ним как маятник. Глаза Тома забегали и наткнулись на лицо Беверли.
— Послушай меня, Том. В моем родном городе неприятности. Большая беда. Там у меня был друг. Я считала его своим парнем, правда, тогда мы для этого были слишком молоды. Ему было одиннадцать лет, и он сильно заикался. Теперь он пишет романы. Я видела, ты как-то читал… «Черные пороги»?
Она отыскала его глаза, но на лице Тома не дрогнул ни один мускул. Только ремень качался как маятник: взад-вперед, взад-вперед. Том стоял наклонив голову и слегка расставив мускулистые ноги. Рука жены нервно провела по волосам — слегка рассеянно, будто бы обдумывая что-то важное, и при этом совершенно игнорировала ремень. Вновь в его голове возник этот навязчивый и приводящий в смятение вопрос: «Где ты, Том? Проснись…»
— …Его книга лежала здесь неделями, но мне и в голову не приходило, что она имеет к нему какое-то отношение. Мы ведь давно уже не дети, да и в Дерри я не была Бог знает сколько… У Билла был брат Джордж; он погиб еще до того, как мы с Биллом узнали друг друга. Он был зверски убит. А на следующее лето…
С Тома уже было достаточно. Он придвинулся, занес правую руку с ремнем будто метал дротик, и ремень рассек воздух. Беверли заметила намерение мужа, но увернувшись, задела плечом дверной косяк, и тут же раздалось сочное «вапп!» — ремень задел ее левое предплечье, оставив на нем красную полосу.