Пока эти мысли ускоренным маршем проходили через ее сознание, пустой и безжизненный взгляд не отрывался от нее… и вдруг покойник поднял стакан с содовой и отпил глоток.
В этот момент самолет сильно тряхнуло, он накренился, и слабый крик испуганной стюардессы потерялся среди куда более громких криков, в которых был неприкрытый ужас. Глаза парня переместились — слегка, однако достаточно, чтобы стюардесса с облегчением поняла, что он жив и видит ее. У нее мелькнуло: «Надо же, дурища, за мертвеца сочла, а он просто был в своих 50-х… А ведь ему далеко до старости, несмотря на седину». И стюардесса подошла к нему, игнорируя настойчивые вызовы позади себя. (Конечно, Ральф сильно занят: после их приземления через тридцать минут в О’Хара стюардессам нужно будет избавляться от семи десятков пакетов с блевотиной.)
— Все в порядке, сэр? — улыбнулась парню стюардесса — правда, улыбка получилась несколько натянутой.
— Все в порядке, благодарю вас, — откликнулся пассажир. — Все прекрасно. — Стюардесса взглянула на корешок авиабилета и отметила, что его зовут Хэнском. — Правда, слегка трясет, не находите? Думаю, что у вас прибавилось работы. Право же, не стоит тратить на меня время. У меня… — он одарил ее вымученной улыбкой, вид которой вызвал у нее ассоциацию с оскалом пугала в стылом ноябрьском поле. — У меня все в порядке.
— Просто вы выглядели… (мертвецом) …слегка нездоровым.
— Я задумался о своем детстве, — объяснил парень. — Только этим вечером я понял, что оно было, по крайней мере, убедился в этом.
Звенели вызовы.
— Будьте любезны, стюардесса? — нервно названивал кто-то.
— Ну если вы убеждены, что вам ничего не надо…
— Я задумался о запруде, которую мы с друзьями строили, — продолжал Бен Хэнском. — С моими, наверное, единственными друзьями. Точнее, это они строили плотину, а я… — он прервал самого себя, глаза неожиданно зажглись, и Бен рассмеялся — открытым, беззаботным смехом мальчишки, совершенно не подходящим к ситуации в самолете. — …загляделся на них. Вот и все, что я сделал. В конце концов они чертовски напортачили с этой запрудой. Это я помню.
— Стюардесса?
— Извините, сэр, я должна идти.
— Да-да, конечно.
Она заторопилась, довольная, что избавилась от этого пустого, но приковывающего к себе взгляда.
Бен Хэнском посмотрел в иллюминатор. Вспышки молний возникали из огромного грозового облака милях в двадцати по борту. Облака благодаря вспышкам казались громадным мозгом с подсветкой, набитым дурными мыслями.
Бен порылся в кармане куртки. Серебряные монеты исчезли. Перекочевали в карман Рикки Ли. Внезапно ему захотелось, чтобы остался — ну хоть один доллар. Он мог пригодиться. Правда, в любом аэропорту он сможет наменять монет, но, скорее всего, это будут те паршивые медяки, которые правительство держит за «деньги». Для вампиров, оборотней и им подобным, что проявляются в полнолуние, необходимо серебро, чистое серебро. Серебро нужно, чтобы остановить монстра. Монстра…
Бен прикрыл глаза. В ушах стоял звон. Самолет качало, трясло, а в ушах звенело. Что это — вызовы?
Нет… колокольчик.
Колокольчик, один-единственный, колокольчик из колокольчиков, самый главный, которого ждешь каждый год по окончании занятий в школе, в конце недели… Колокольчик, возвещающий о свободе, апофеоз школьных звонков.
Бен Хэнском сидел в первом классе самолета, висящего посреди стихии на высоте двадцати семи тысяч футов, сидел, повернувшись к иллюминатору, и чувствовал, как разрушается временной барьер. Началась какая-то ужасная и удивительная перистальтика. Ему пришло в голову: «Боже мой, я перевариваю собственное прошлое».
Блики молний играли на его лице. День закончился, хотя Бен и не подумал об этом. На смену 28 мая 1985 года пришло 29 — сквозь мрак и непогодь, разразившуюся этой ночью над западным Иллинойсом; фермеры, умаявшись на своих участках, спали мертвецким сном или смотрели быстрые как ртуть сновидения, и кто знал, что в это время копошилось в их подвалах, амбарах, сараях в «молнии высверках, грома раскатах»… Никто не знал. Налицо было одно: стихия вырвалась на свободу, и бешеные порывы ветра предвещали шторм.