— Да? — Эдди посмотрел на Бена в сомнении, но с надеждой.
— У тебя есть пятицентовик?
— У меня есть десятицентовик. А что?
Бен рассматривал высыхающие темно-бордовые пятна на рубашке Эдди.
— Зайди в магазин и купи шоколадное молоко. Пролей примерно половину себе на рубашку. А когда придешь домой, скажи маме, что ты все его пролил.
Глаза Эдди прояснились. За четыре года, с момента смерти отца, зрение матери значительно ухудшилось. Из-за самолюбия (и потому, что она не умела водить машину) она отказалась от консультаций с окулистом и не хотела носить очки. Высохшие пятна крови и пятна от шоколадного молока выглядели почти одинаково. Может быть…
— Это может сработать, — сказал он.
— Только не говори, что это моя идея, если все раскроется.
— Не скажу, — сказал Эдди. — Пока, аллигатор.
— О'кей.
— Нет, — сказал Эдди — когда я говорю так, ты должен ответить: «До скорого, крокодил».
— До скорого, крокодил.
— Понял. — Эдди улыбнулся.
— Ты что-нибудь имеешь в виду? — сказал Бен. — Вы на самом деле парни хладнокровные?
Эдди выглядел более чем смущенно, он явно нервничал.
— Билл хладнокровный, — сказал он и ушел.
Бен смотрел, как он шел до Джексон-стрит и затем повернул к дому.
Через три квартала он увидел три хорошо знакомые фигуры, стоящие на автобусной остановке на углу Джексон и Мейн. Ему здорово повезло, они стояли к нему спиной. Бен нырнул за забор, сердце у него отчаянно билось. Через пять минут междугородный автобус Дерри — Ньюпорт — Хейвен остановился, Генри и его дружки вынесли свои зады с остановки и прыгнули внутрь.
Бен подождал, пока автобус не скрылся из поля зрения, и поспешил домой.
Той ночью с Биллом Денбро случилась ужасная вещь. Она случилась второй раз.
Его мама и папа были внизу и смотрели телевизор, почти не разговаривая друг с другом, сидя на разных концах кушетки, как столбики-подставки для книг. Было когда-то время, когда комната, где стоял телевизор, открывающаяся на кухню, полна была разговоров и смеха, и того и другого было так много, что порой невозможно было слушать телевизор.
— Замолчи, Джордж! — кричал обычно Билл.
— А ты прекрати жрать воздушную кукурузу, — отвечал обычно Джордж.
— Ма, заставь Билла дать мне воздушную кукурузу.
— Билл, дай ему воздушную кукурузу. Джордж, не называй меня Ма. Ма — это похоже на блеянье овцы.
Или отец шутил, и они все смеялись, даже мама. Билл знал, что Джордж не всегда понимал эти шутки, но он тоже смеялся, потому что все смеялись.
В те дни мама и папа также были подставками для книг на кушетке, а он и Джордж были книгами. Уже после смерти брата Билл тоже старался быть книгой между ними, когда они смотрели телевизор, но это была холодная и неблагодарная работа. С двух сторон он ощущал холод, а дефростер Билла был слишком невелик, чтобы справиться с ним. И он должен был уходить, потому что этот холод замораживал его щеки, и от него у мальчика слезились глаза.
— Ххотите ппослушать шутку, которую я ссслышал сегодня в шшшколе? — попытался он расшевелить их однажды, несколько месяцев назад.
Молчание. По телевизору преступник просил брата-священника спрятать его.
Отец Билла оторвался от журнала, который смотрел, и взглянул на Билла с мягким удивлением. Потом снова обратился к журналу. Там, на картинке, был изображен охотник, уставившийся из сугроба на огромного ревущего полярного медведя. «Искалечен убийцей из Белых Пустынь» — так называлась статья. Билл подумал: «я знаю, где находятся белые пустыни, — между папой и мамой на этой кушетке».
Мама совсем не подняла головы.
— Это насчет того, сколько нужно французов, чтобы ввернуть лампочку, — начал Билл. Он почувствовал мелкую испарину на лбу, как бывало в школе, когда он знал, что учительница игнорировала его, пока могла, но скоро должна его вызвать. Он сказал это слишком громко, но казалось, не может понизить голос. Слова эхом отдавались в его голове, как сумасшедший перезвон, сжимаясь и изливаясь опять.
— Ттты знаешь, сссколько?
— Один — чтобы держать лампочку, и четверо — чтобы повернуть дом, — равнодушно сказал Зак Денбро и перевернул страницу журнала.
— Ты что-то сказал, дорогой? — спросила мама, а в Театре Четырех звезд брат, который был священником, уговаривал брата, который был бандитом, признать свой грех и молиться о прощении.
Билл сидел, истекающий потом, но холодный — такой холодный! Было холодно, потому что на самом деле он не был единственной книгой между ними двумя: Джордж все еще находился там, только теперь это был Джордж, которого он не мог видеть, Джордж, который никогда не просил воздушной кукурузы и не вопил, что Билл его обижает. Этот новый вариант Джорджа никогда не вырезал чертиков. Это был однорукий Джордж, бесцветно, задумчиво молчаливый в призрачном бело-синем мерцании «Моторолы», и, возможно, не от родителей, а от Джорджа исходит этот жуткий холод; возможно, это Джордж был настоящим убийцей с Белых Пустынь. В конце концов Билл убежал от холодного, невидимого брата к себе в комнату, где он лег лицом в постель и плакал в подушку.