Теперь он отложил его, отметив страницу пальцем, и участливо спросил:
— Вам холодно?
Она кивнула, попыталась сделать серьезное лицо, но вместо этого прыснула от смеха. Он слегка улыбнулся в недоумении.
— Ничего страшного, — сказала она, снова предприняв безуспешную попытку вернуть выражение лица; но чем больше она пыталась взять себя в руки, тем больше ее лицо морщилось от смеха. Совсем как у старушки. — Я только что поняла, что не знаю, на какой села самолет. Помню только бббольшого утенка на ббоку… — Она ослабела от смеха. Люди начали оборачиваться на нее, некоторые хмурились.
«Республиканский», — сказал он.
— Простите?
«Вы летите со скоростью 470 миль в час благодаря любезности республиканских авиалиний». Так написано на рекламном спичечном коробке компании ПСПЗ в кармашке сиденья.
— ПСПЗ?
Он достал коробок (на этикетке действительно стоял рекламный знак республиканских авиалиний) из кармашка сиденья. На нем были указаны запасные выходы, расположение флотационных приборов, как пользоваться кислородными масками и как приземляться при вынужденной аварийной посадке. «Коробок компании «поцелуй себя на прощание в задницу», — сказал он, и тут они оба рассмеялись.
«А он действительно симпатичный», — неожиданно подумала она, свежая мысль, по крайней мере, ясная. Такие мысли, должно быть, приходят человеку в голову, когда он просыпается утром и голова еще не совсем забита всякой чушью. Парень был одет в пуловер и протертые джинсы. Светлые волосы перехвачены сзади куском кожаной бечевки; они напомнили ей о том конском хвосте, который она всегда носила в детстве. Она подумала: «Могу поспорить, что член у него, как у хорошенького вежливого мальчика из колледжа: достаточно длинный, чтобы можно было трахаться, но не достаточно толстый, чтобы можно было гордиться».
Не в силах сдержаться, она снова рассмеялась. Она вспомнила, что у нее даже нет носового платка, чтобы вытереть слезы, которые ручьем текли из глаз, и это рассмешило ее еще больше.
— Лучше возьми себя в руки, а то стюардесса вышвырнет тебя из самолета, — сказал он серьезно, но она только потрясла головой; бока и живот уже давно болели от смеха.
Он протянул ей чистый носовой платок, и она вытерла слезы.
Это немного помогло ей справиться со смехом, хотя она еще не пришла в себя окончательно. Каждый раз, вспоминая о большом утенке на боку самолета, она начинала хихикать.
Немного погодя она вернула ему платок:
— Спасибо.
— Господи Иисусе, мэм, что с вашей рукой? — он осторожно взял ее руку.
Она опустила глаза и посмотрела на поломанные ногти, они сломались, когда она боролась с Томом. Воспоминания о боли причинили ей больше страдания, чем израненные пальцы, и она прекратила смеяться. Она мягко отобрала у него руку.
— Я прищемила пальцы дверцей машины в аэропорту, — сказала она и подумала, что ей все время приходится лгать, чтобы скрыть то, что сделал с ней Том, как раньше приходилось лгать про синяки, которыми награждал ее отец. Может быть, это последняя ложь? Как это было бы чудесно… слишком чудесно, чтобы в это можно было поверить. Она подумала о враче, который приходит к умирающему от рака больному и говорит: «Рентген показал, что опухоль рассасывается. Мы понятия не имеем, почему это происходит, но это правда».
— Тебе должно быть чертовски больно, — сказал он.
— Я приняла немного аспирина. — Она снова открыла журнал, хотя он наверняка заметил, что она прочла его уже дважды.
— Куда ты направляешься?
Она закрыла журнал, посмотрела на него и улыбнулась.
— Ты очень милый, — сказала она, — но у меня нет желания разговаривать. Понятно?
— Понятно, — сказал он в ответ с улыбкой. — Но если ты захочешь выпить в честь большого утенка на боку самолета, когда прилетим в Бостон, то плачу я.
— Спасибо, но мне надо успеть на другой самолет.
— Да, дружище, сегодня утром твой гороскоп подвел тебя как никогда, — сказал он сам себе и снова открыл роман. — Но у тебя такой чудесный смех, что в тебя невозможно не влюбиться.
Она опять открыла журнал, но поймала себя на том, что вместо того, чтобы читать статью о красотах Нью-Орлеана, рассматривает свои поломанные ногти. Под двумя ногтями темнели пунцовые кровавые волдыри. В ее ушах еще звучал голос Тома, орущего с лестницы: «Я убью тебя, сука! Ты — чертова сука!» Она поежилась, как от холода. Сука для Тома, сука для швей, которые бестолково суетятся перед ответственным шоу и считают Беверли Роган дешевой писакой, сука для отца.