Сука.
Ты — сука.
Ты — чертова сука.
Она на мгновение закрыла глаза.
Нога, которую она порезала осколками флакона из-под духов, убегая из спальни, пульсировала больше, чем израненные пальцы. Кей дала ей бинт, пару туфель и чек на тысячу долларов, который Беверли сразу обменяла на наличные в Первом чикагском банке на площади Уотертауэр.
Несмотря на протесты Кэй, Беверли выписала чек на тысячу долларов на простом листе писчей бумаги.
— Я однажды читала, что чек обязаны взять независимо от того, на чем он написан, — сказала она Кэй. Ее голос, казалось, исходил не от нее. Может, из радио в соседней комнате. — Кто-то однажды обналичил чек, который был написан на артиллерийском снаряде. По-моему, я читала это в «Списках». — Она помолчала, потом неестественно засмеялась. Кэй спокойно и серьезно смотрела на нее.
— Надо получить в банке наличные как можно скорее, пока Том не сообразил заморозить счета.
Беверли не чувствовала усталости, хотя полностью отдавала себе отчет в том, что держится только на нервах и черном кофе, сваренном Кэй. Предыдущая ночь казалась ей страшным сном.
Она помнила, как за ней шли трое подростков, которые кричали ей вслед и свистели, но не осмеливались подойти. Она помнила, какое облегчение охватило ее, когда она увидела белый свет люминесцентных огней магазина на пересечении Седьмой и Одиннадцатой улиц. Она вошла туда, позволив прыщавому продавцу разглядеть ее старую блузку, и попросила у него взаймы сорок центов, чтобы позвонить по телефону. Это оказалось не трудно, ей было ясно с первого взгляда.
Первым делом она позвонила Кэй Макколл, набрав номер по памяти.
После дюжины звонков она уже испугалась, что Кэй уехала в Нью-Йорк, но сонный голос Кэй пробурчал. «Было бы неплохо, если б вы представились» — как раз когда Беверли собиралась повесить трубку.
— Кэй, это Бев, — сказала она и, поколебавшись какое-то время, решительно добавила:
— Мне нужна помощь.
Наступило молчание. Потом Кэй снова заговорила голосом человека, окончательно очнувшегося ото сна:
— Где ты? Что стряслось?
— Я около Седьмой и Одиннадцатой улиц, на углу Стрейленд-авеню и какой-то улицы. Я…Кэй, я ушла от Тома.
Кэй быстро взволнованно закричала в трубку:
— Прекрасно! Наконец-то! Ура! Я приеду за тобой! Сукин сын! Кусок дерьма! Я сейчас приеду за тобой в своем чертовом «Мерседесе»! Я найму оркестр! Я…
— Я возьму такси, — сказала Бев, зажав оставшиеся две десятицентовые монеты во вспотевшей ладони. В круглом зеркале внутри магазина она видела, как прыщавый продавец задумчиво уставился на ее задницу. — Но тебе придется заплатить по счетчику. У меня совсем нет денег. Ни цента.
— Я дам этому ублюдку пять баксов на чай, — прокричала Кэй. — Это, мать твою, самая лучшая новость после отставки Никсона! Сейчас мы с тобой, девочка моя, пропустим рюмочку-другую и… — Она замолчала, и когда снова заговорила, ее голос был совершенно серьезен, в нем было столько доброты и любви, что Беверли чуть не расплакалась.
— Слава Богу, ты наконец-то решилась, Бев. Слава Богу, Кэй Макколл раньше работала модельером, но вышла замуж за разведенного богача и в 1972 году увлеклась феминистическим движением, Это было примерно за три года до знакомства с Беверли. В тот период, когда она достигла наибольшей популярности среди феминисток, ее обвинили в использовании архаичных шовинистских законов, благодаря чему она оттяпала у своего делового мужа все, что полагалось ей по закону до последнего цента.
— Чушь собачья! — как-то сказала Кэй Беверли. — Те, кто несет эту чепуху, никогда не спали с Сэмом Чаковицем, Тыкнуть пару раз, получить удовольствие и кончить — вот девиз Сэма. Единственный раз у него простоял больше семидесяти секунд, когда он дрочил в ванной. Я не обманывала его, я просто получила компенсацию за страдания.
Она написала три книги: одну о феминистическом движении и деловой женщине, другую о феминистическом движении и семье и третью о феминистическом движении и духовности. Первые две книги пользовались достаточной популярностью. Через три года после опубликования ее последней книги она совершенно вышла из моды, и Беверли показалось, что ей стало легче от этого. Она выгодно вложила деньги («Феминизм и капитализм, слава Богу, не исключают друг друга», — сказала она однажды Беверли), и сейчас Кэй — молодая здоровая женщина с собственным домом в городе и в провинции — имела двух или трех любовников, достаточно зрелых для постели, но еще не созревших для того, чтобы обыграть ее в теннис, — Если им когда-либо удастся обыграть меня, я их брошу в то же момент, — говорила она Беверли, и хотя было ясно, что Кэй шутит, Беверли недоумевала, неужели она говорит серьезно.