Он опять заколебался, глядя на каждого, стараясь поймать их взгляды. Потом начал осторожно:
— Я думал о том, как хорошо нам было вместе. Я думал о том, что мы сделали и как мы это сделали, и все это поразило меня; если бы тренер когда-либо увидел бы нечто подобное, он бы, наверное, поседел, а сердце остановилось бы, как старый часы. Это было несправедливо, но и он был несправедлив ко мне. Случившегося было достаточно, чтобы…
— Чтобы свести тебя с ума, — сказал Билл. Бен улыбнулся.
— Ты прав. Я позвал: «Эй, тренер!» Он обернулся и посмотрел на меня.
«Тренер, ты сказал, что работаешь с командой по легкой атлетике?»
«Да, но для тебя это ничего не значит», — сказал он.
«Слушай меня, ты, тупой, твердолобый сукин сын! — сказал я, и рот его широко раскрылся, а глаза почти вылезли из орбит. — Я буду готов к соревнованию в марте, что ты на это скажешь?»
«Я скажу, что тебе лучше попридержать язык, а то плохо будет», — сказал он.
«Я обгоню всех, кого ты выставишь, — сказал я. — Я обгоню самых лучших твоих бегунов. А потом получу от тебя твое сраное извинение».
Он сжал кулаки, и я подумал, что он собирается применить их ко мне. Но он разжал их. «Поговори, поговори, толстяк, — сказал он мягко. — У тебя язык без костей. Но когда ты обгонишь моих лучших, я уйду с работы и пойду на поля собирать зерно». И он ушел.
— И ты похудел? — спросил Ричи.
— Да, — сказал Бен. — Но тренер был не прав. Ожирение началось не в голове у меня, а с моей мамочки. Тем вечером я пришел домой и сказал маме, что хочу немного похудеть. Мы оба выдержали схватку, оба плакали. Она завела свою обычную песню, что я на самом деле не жирный, просто у меня широкая кость, а большие мальчики становятся большими мужчинами, если они много едят. Это была своего рода защита для нее, я думаю. Очень трудно ей было поднимать мальчишку самой. У нее не было ни образования, ни каких-то особых навыков в чем бы то ни было, ничего, кроме желания много работать… А когда она давала мне добавку… или когда смотрела на меня за столом, как я солидно выгляжу…
— Она чувствовала, что выиграла битву, — продолжил Майк.
— Да, — Бен выпил последнюю бутылку пива и вытер пену с маленьких усиков тыльной стороной руки.
— Так что вы понимаете, что самая большая борьба была не с самим собой, а с ней. Месяцами она просто не принимала этого. Она не убирала мою старую одежду и не покупала новую. А я тогда бегал, бегал везде, иногда сердце так билось в груди, что, казалось, вот-вот выскочит оттуда. Первая миля бега досталась мне тяжело, меня вытошнило, и я потерял сознание. Потом меня просто рвало. А вскоре при беге мне уже приходилось поддерживать штаны. У меня был маршрут, и я бежал в школу с сумкой на шее, которая била меня по груди, а я в это время держал штаны, чтобы они не упали. Рубашки стали, как паруса., А ночью, когда я возвращался домой, я съедал только половину того, что было на тарелке, мать начинала рыдать, говорила, что я морю себя голодом, убиваю себя, что я не люблю ее больше, что я не думаю о том, как много ей приходится работать, чтобы прокормить меня.
— О, Господи, — промычал Ричи, зажигая сигарету, — не представляю, как ты вынес все это.
— Лицо тренера всегда стояло передо мной, — сказал Бен. — Я представлял, как он смотрел на меня, когда разглаживал складки на моей груди в зале, около раздевалки, и вот так я выдержал. Я разносил газеты, и когда бежал по маршруту, всегда видел это перед собой. На газетные деньги я купил себе джинсы, а сосед-старик с нижнего этажа проковырял пять новых дырок в моем ремне. Я еще вспоминаю первые джинсы, которые мне пришлось покупать, — это когда Генри столкнул меня в Барренс и они разорвались по швам.
— Да, — сказал Эдди, — а ты рассказал мне о шоколадном молоке. Помнишь? Бен кивнул головой.
— Если я тогда вспоминал что-то, то только на миг — раз, и вылетело из головы. В то время я стал брать завтраки в школе «Здоровье и Питание», и обнаружил, что можно съесть очень много всякой зелени и овощей и не потолстеть. Однажды вечером мать положила мне кучу салата и шпината с яблоками — все это покрошила и добавила немного постной ветчины. До этого я никогда не любил этой заячьей еды, но тут я три раза просил добавки и ел да нахваливал, как все вкусно. Это решило все проблемы. Ей было все равно, что я ем, лишь бы побольше. Она завалила меня салатами. Я ел их еще три года. Появилась необходимость иногда смотреться в зеркало, чтобы убедиться, что у меня не заячья губа.
— А что случилось с тренером? — спросил Эдди. — Вышел ли ты на соревнования? — Он дотронулся до аспиратора, как будто все эти мысли напомнили ему о нем.