И он услышал голоса Дэнни и его парней, неясные и далекие, словно в конце длинного коридора, доносящиеся из дешевенького радиоприемника: Рок-н-ролл не умрет никогда, я докопаюсь до его корней… я узнаю его историю… ты только смотри на моих друзей…
Ричи посмотрел назад, на Поля Баньяна.
Старина Поль, — думал он, глядя на скульптуру. Что-то ты тут поделывал, пока меня не было? Прокладывал новые русла рек, приходя домой усталым и таща за собой свой топор? Или копал новые озера, чтобы со своим ростом суметь искупаться в них, сидя в воде хотя бы по шею? Или пугал детей, как когда-то напугал меня?
И неожиданно он вспомнил все, как иногда вспоминается слово, вертящееся на кончике языка.
Вот он здесь, сидит на этом мягком мартовском солнышке, подремывая, думая о том, как он придет домой и захватит последние полчаса эстрадной программы, и вдруг неожиданно струя воздуха буквально бьет его в лицо. Ветер сдувает волосы со лба. Над собой он видит лицо Поля Баньяна, как раз напротив его лица, огромное, больше, чем крупный план в кино, заполнившее все. Движение воздуха было вызвано тем, что Поль склонился вниз… хотя на самом деле это был уже не Поль Баньян. Лоб стал низким и приплюснутым; пучки волос вылезали из носа, красного, как у запойного пьяницы; глаза налились кровью, а один из них заметно косил.
Топора на его плече уже не было. Поль стоял, облокотившись на него, и острый его конец прочертил дорожку на тротуаре. Он все еще усмехался, но ничего веселого в его усмешке не было. От гигантских желтых зубов воняло, как от маленьких животных, гниющих в лесу.
— Вот я сейчас тебя съем, — сказал гигант низким громыхающим голосом. Этот звук походил на трение валунов друг о друга во время землетрясения. — Если ты сейчас же не отдашь моей курицы, моей арфы и моего мешка с золотом, я съем тебя с потрохами! — Ветер, вызванный этими словами, надул рубашку Ричи, как паруса во время урагана. Его отбросило на скамейку, глаза готовы были лопнуть, вставшие дыбом волосы торчали во все стороны, как птичьи перья.
Гигант начал хохотать. Он скрестил руки на стоящем топоре, схватился за него, как Тед Вильямс, наверное, хватался за свою знаменитую бейсбольную биту, и вытащил из дыры, проделанной в асфальте. Топор начал медленно подниматься в воздух. Смертельный скрежет раздирал уши. Ричи вдруг понял, что гигант намеревается разрубить его пополам.
Но он чувствовал, что не может двинуться; тупая апатия овладела им. Что это значит? Он спит и видит сон? Вот-вот какой-нибудь шофер просигналит бегущему через дорогу ребенку и он проснется.
— Ага, — хохотнул гигант, — проснешься в аду! — И в последний момент, когда топор готов был опуститься ему на голову, Ричи понял, что это не сон… а если даже и сон, то сон, который несет смерть.
Пытаясь закричать, но не произнося ни звука, он скатился со скамейки и упал на гравий, насыпанный вокруг статуи, от которой остался теперь только постамент. Из него торчали два огромных стальных болта на месте ног. Звук рассекающего воздух топора наполнил все давящим свистом; усмешка гиганта превратилась в гримасу убийцы. Губы его раздвинулись так широко, что стали видны жуткие, красные, блестящие десны.
Лезвие топора разрубило скамейку, где мгновение назад сидел Ричи. Оно было таким острым, что удар не был слышен, просто скамейка развалилась на две части. Дерево, снаружи выкрашенное зеленой краской, внутри было ярко-белым.
Ричи лежал на спине. Все еще пытаясь закричать, он дернулся. Куски гравия через рубашку попали в штаны. А над ним навис Поль, гладя вниз глазами, похожими на огромные люки; гладя, как катается по гравию трусливый маленький мальчик.
Гигант шагнул по направлению к Ричи. Он почувствовал, как земля вздрогнула под его черным сапогом. Гравий затрещал в облаке пыли. Ричи перекатился на живот и вскочил на ноги. Он попытался бежать, но потерял равновесие и опять упал на живот. Воздух выбросило из легких: У-у-у-х! Волосы закрыли глаза, но он мог видеть уличное движение, машины, снующие взад и вперед по Каналу и Мейн-стрит, как каждый день, как ни в чем не бывало, как будто никто в этих машинах не видел и никому дела не было до того, что Поль Баньян ожил и сошел с пьедестала, чтобы убить его топором величиной с целый дом. Солнце скрылось. Ричи лежал в тени, похожей своей формой на человека. Он прополз на коленях, почти выпал на дорожку и умудрился встать на ноги. Он побежал так быстро, как только мог; колени поднимались чуть не до груди, а локти работали, как поршни. Позади он слышал этот непередаваемый звук, жуткий настойчивый свист, давящий на кожу и барабанные перепонки: С-с-в-в-и-и-и-и-п-п-п!