— Однажды, когда мылся в ванной, — сказал мальчик. — Это был голос какой-то девочки. Она плакала. Без слов. Я боялся вытащить пробку, когда уже помылся, понимаете? Боялся, что она утонет.
Билл снова кивнул. Мальчик смотрел на Билла в упор, широко раскрытыми глазами.
— А вы знаете что-нибудь об этих голосах, мистер?
— Я слышал их, — сказал Билл, — давным-давно. А ты ничего не знаешь о детях, которых здесь убили, сынок?
Глаза мальчика потухли и стали настороженными.
— Папа не велел мне разговаривать с незнакомыми людьми. Он говорит, что любой может оказаться убийцей. Он отодвинулся от Билла еще на один шаг, пятясь к тени вяза, в который Билл когда-то, двадцать семь лет тому назад, врезался на велосипеде. Он тогда свалился и сломал руль.
— Это не я, сынок, — сказал он. — Последние четыре месяца я провел в Англии. Только вчера приехал в Дерри.
— Все равно мне нельзя разговаривать с вами, — ответил мальчик.
— Правильно, — согласился Билл. — У нас свободная страна. Мальчик помолчал, а потом сказал:
— Я дружил с одним из них. С Джонни Фьюри. Хороший парень. Я плакал, — сказал он со значением, слизнув остатки мороженого. Потом высунул язык, который стал ярко-оранжевым и облизал пальцы.
— Держись подальше от люков и канализации, сынок, — спокойно сказал Билл. — Подальше от безлюдных мест. Играй лучше на спортплощадке. Но больше всего берегись люков и канализации.
Глаза мальчика вновь заблестели, но он долго ничего не говорил. И вдруг:
— Мистер, рассказать вам кое-что интересное?
— Конечно.
— Вы видели этот фильм, где акула съедает всех людей?
— Ага. «Чччелюсти»
— Так вот, у меня есть друг. Его зовут Томми Викананза, у него с головой не все в порядке. Понимаете? Крыша поехала.
— Понятно.
— Он говорит, что видел такую акулу в Канале. Он гулял один в Бассей-парке недели две тому назад и сказал, что видел плавник. Он сказал, что он был восемь или девять футов длиной. Один плавник, понимаете? Он сказал: «Вот кто убил Джонни и остальных. Это Челюсти, я знаю, потому что сам видел». А я ему говорю: «Канал такой грязный, что там никто не может жить, даже мальки. А ты говоришь, что видел там Челюсти. У тебя крыша поехала, Томми». А Томми сказал, что она выскочила из воды, как раз как в конце того фильма и пыталась схватить его и съесть, но он вовремя успел отскочить. Смешно, правда, мистер?
— Очень смешно, — согласился Билл.
— У него крыша поехала, ведь правда? Билл заколебался.
— Держись подальше и от Канала, сынок. Понимаешь меня?
— Вы хотите сказать, что верите в это? Билл снова заколебался. Он должен был пожать плечами, но вместо этого кивнул.
Мальчик шумно выдохнул. Он опустил голову, словно от стыда.
— Вообще иногда я думаю, что и у меня крыша поехала.
— Я понимаю тебя, — Билл подошел к мальчику поближе. (Тот смотрел на него с опаской, но на этот раз не отошел). — Ты разобьешь себе все коленки на этой доске, сынок.
Мальчик посмотрел на свои исцарапанные коленки и улыбнулся.
— Да, вы правы. Я ее когда-нибудь выброшу.
— А можно мне попробовать? — неожиданно спросил Билл. Сначала мальчик посмотрел на него изумленно, а потом рассмеялся.
— Вот будет смешно, — сказал он. — Никогда не видел взрослого на скейтборде.
— Я дам тебе четвертак, — сказал Билл.
— Мой папа говорит…
— Никогда не бери денег или конфет у незнакомцев. Хороший совет. Но я все-таки дам тебе четвертак. Что ты на это скажешь? Я только до угла Дддджэксон-стрит.
— Не надо никакого четвертака, — сказал мальчик. Он снова рассмеялся — веселый и простой звук. Свежий. — Не нужен мне ваш четвертак. Я и так богатый, у меня два доллара. Но мне хочется на вас посмотреть. Только, если сломаете что-нибудь, не говорите, что это я вам дал.
— Не волнуйся, — сказал Билл. — Не скажу.
Он пальцем толкнул одно из истертых колес на доске, любуясь легкостью, с которой оно двигалось, — оно зажужжало, как будто внутри вертелся миллион подшипников. Звук ему нравился. Он вызывал какие-то хорошие, давно забытые чувства. Какое-то ощущение теплоты, прекрасной, как любовь. Он улыбнулся.
— О чем вы думаете? — спросил мальчик.
— Что сейчас убьюсь, — сказал Билл, и мальчик засмеялся.
Билл опустил доску на дорогу и поставил на нее одну ногу. Он покатал скейт туда-сюда, приноравливаясь. Мальчик наблюдал. В уме Билл уже видел себя катящим по Витчем-стрит к Джэксону на жгуче-зеленой, цвета авокадо, доске мальчика — сзади развеваются, как хвост, полы его спортивной куртки, лысина блестит на солнце, колени согнуты и подрагивают, как у неопытных лыжниц, когда они летят со своей первой горки. В таком состоянии что-то в тебе говорит, что ты вот-вот упадешь или уже упал. Он бьется об заклад, что мальчишка никогда не будет ехать на доске подобным образом. Он бьется об заклад, что ребенок поедет так,