Вику по-прежнему было двенадцать лет.
— Я хочу того же, что и ты, — сказал Вик. — Я хочу отплатить им.
— Отплатить, — задумчиво сказал Генри Бауэрc.
— Но для этого тебе надо выбраться отсюда, — сказал Вик. — Тебе надо вернуться в Дерри. Ты нужен мне. Генри. Ты нужен всем нам.
— Они не могут сделать тебе ничего плохого, — сказал Генри, понимая, что он разговаривает с чем-то большим, чем просто Вик.
— Они не могут сделать мне ничего плохого, если они в меня не верят, — сказал он. — Но здесь кое-кто мне внушает беспокойство, Генри. Мы не думали, что они снова смогут отбиться от нас, но тем не менее это случилось. Толстяк ушел от тебя в Барренсе. Толстяк, остряк и девка улизнули от нас, когда мы пошли за ними после кино. И тогда, когда они спасли ниггера…
— Не надо об этом! — закричал Генри на Вика, и на мгновение его голос стал таким же властным, как когда он был их лидером. Но он сразу съежился, испугавшись, что Вик обидится на него; конечно, с тех пор, как Вик стал призраком, он имел полное право делать, что хотел. Но Вик только улыбнулся.
— Я смогу позаботиться о них, если они поверят хоть наполовину, — сказал он. — Но ты жив. Генри. Ты можешь достать их независимо от того, верят они до конца, наполовину или не верят вовсе. Ты можешь добраться до них поодиночке или до всех сразу. Ты можешь отплатить им.
— Отплатить им, — повторил Генри. Затем он вновь с сомнением посмотрел на Вика. — Но я не могу выбраться отсюда, Вик. На окнах — решетки, а у дверей дежурит Кунц. Кунц хуже всех. Может быть, завтра ночью…
— Не волнуйся за Кунца, — сказал Вик, поднимаясь. Генри увидел, что он все еще в тех же джинсах, которые были на нем в тот день, и они все еще забрызганы грязью из канализационной трубы. — Я позабочусь о Кунце. — Вик протянул руку.
Помедлив, Генри взял его за руку, и они с Виком направились к двери Голубой палаты, ориентируясь по звуку телевизора. Они почти подошли к двери, когда проснулся Джимми Донлин, который съел мозг своей матери. Когда он увидел ночного посетителя Генри, его зрачки расширились от ужаса. Это была его мать. Ее нижняя юбка выглядывала из-под верхней примерно на четверть дюйма, на том месте, где должна была быть макушка, не было ничего. Она уставилась на него ужасными, красными глазами и улыбнулась. Джимми увидел следы ее помады на желтых лошадиных зубах, совсем как тогда, когда она была жива. Джимми завопил:
— Нет, мама! Нет, мама! Нет, мама! Телевизор тут же затих, и до того, как зашевелились другие пациенты, Кунц уже распахнул дверь в палату и сказал:
— Ну ладно, засранец, приготовься ловить свою башку, когда она полетит. Я тебе сейчас задам.
— Нет, мама! Нет, мама! Прошу тебя, мама! Нет, мама… Кунц влетел в палату. Сначала он увидел Бауэрса, высокого, с брюшком, немного забавного в свой пижаме, свисающей с рыхлого, как тесто, тела. Он стоял в лучах света, падающего из коридора. Потом он взглянул налево, и крик застрял у него в горле. Рядом с Бауэрсом стояло существо в костюме клоуна. Оно было, вероятно, футов восьми ростом. Его костюм отливал серебром. Спереди болтались оранжевые помпоны, на ногах были надеты немыслимого размера туфли. Но голова не принадлежала ни человеку, ни клоуну: это была голова доберман-пинчера — единственного животного из всех божьих тварей, которого боялся Джон Кунц. Глаза добермана были красного цвета. Его шелковистая морда сморщилась, обнажив белые огромные клыки.
Цилиндр с 25-центовыми монетами выпал из дрожащих пальцев Кунца и закатился в угол. На следующий день Бенни Белью, который крепко проспал всю ночь, найдет его и спрячет в носок. Теперь он был обеспечен сигаретами на месяц вперед.
У Кунца перехватило дыхание, когда клоун направился прямо к нему.
«Цирк приехал!» — закричал клоун рычащим голосом и положил затянутые в белые перчатки руки на плечи Кунца.
Кунц почувствовал под перчатками вместо рук собачьи лапы.
В третий раз за этот день, длинный-длинный день, Кэй Макколл подошла к телефону.
На этот раз она продвинулась дальше, чем предыдущие два раза. Она дождалась, когда на другом конце провода сняли трубку и голос полицейского произнес с ирландским акцентом: