— Этого достаточно, — быстро сказал Билл. — Достаточно удовольствия на один вечер. Танцы мы прибережем на другой раз.
— Я помню, — сказала Беверли. Она посмотрела на Билла, глаза у нее были огромными, бледные щеки — сухими.
— Я помню все. Мой отец узнал насчет вас, парни. Бежал за мной. Бауэрc, и Крисс, и Хаггинс. Как я бежала. Туннель… птицы… Оно… Я помню все.
— Да, — сказал Ричи. — Я тоже.
Эдди кивнул.
— Насосная станция…
Билл сказал:
— И как Эдди…
— Пойдемте теперь, — сказал Майк. — Отдохнем. Уже поздно.
— Пошли с нами, Майк, — сказала Беверли.
— Нет. Я должен закрыть все двери. И кое-что записать… Миг нашей встречи, если хотите. Я недолго. Давайте.
Они молча пошли к двери. Билл и Беверли были вместе, Эдди, Ричи и Бен за ними. Когда они вышли на широкие гранитные ступеньки, Билл подумал, как молодо выглядит Беверли, как уязвимо… Появилась зловещая убежденность, что он снова может влюбиться в нее. Он пытался думать об Одре, но Одра казалась далеко. Она спала сейчас в их доме на Флит, когда солнце всходило, и молочница начала свой обход.
Небо Дерри снова затянуло, и низкие облака густыми полосами легли на пустынные улицы. Дальше по улице, в черноте вырисовывался дом культуры Дерри, узкий, высокий, викторианской эпохи. Билл подумал, что всегда, когда ходил в этот дом, он ходил один.
Ему пришлось подавить дикий смешок. Звук их шагов казался очень громким. Рука Беверли коснулась его руки, и Билл с благодарностью мягко сжал ее.
— Это началось до того, как мы приготовились, — сказала она.
— Были ли мы кккогда-нибудь гготовы?
— Ты был готов, Большой Билл.
Прикосновение ее руки было и неожиданным и необходимым. Он задавал себе вопрос, каким было бы прикосновение к ее груди второй раз в жизни, каким оно будет, и догадывался, что до того как окончится эта длинная ночь, он узнает. Он подумал: Я люблю тебя, Беверли… Я люблю тебя. Бен тоже любил тебя… Он любит тебя. Мы любили тебя тогда… Мы любим тебя и теперь. Любим больше, потому что это началось. Теперь нет выхода.
Он оглянулся и увидел библиотеку на расстоянии в полквартала. Ричи и Эдди стояли на верхней ступеньке, Бен — уже внизу, глядя им вслед. Руки его были засунуты в карманы, плечи опущены, и через колеблющуюся линзу низкого тумана казалось, что ему снова одиннадцать лет. Если бы он мог послать Бену мысль, Билл сказал бы ему: Это не имеет значения, Бен. Любовь — вот что имеет значение, волнение… когда всегда хочется и никогда не время. Может быть, все это мы берем с собой, когда выходим из голубого и входим в черное. Холодный уют, может быть, но это лучше, чем совсем никакого уюта.
— Мой отец знал, — вдруг сказала Беверли. — Однажды я пришла домой из Барренса и он как раз узнал. Я когда-нибудь говорила тебе, что он обычно говорил мне, когда впадал в безумие?
— Что?
— «Я беспокоюсь о тебе, Бевви», — вот что он обычно говорил. — «Я очень беспокоюсь».
Она засмеялась, и в то же время ее пробрала дрожь.
— Я думаю, он хотел сделать мне больно, Билл. Я имею в виду… он делал мне больно раньше, но вот последний раз было по-другому. Он был… ну, во многом он был странным. Я любила его. Я любила его очень, но…
Она посмотрела на него, возможно, ожидая, что он скажет это за нее. Он не говорил, рано или поздно она должна была сказать это сама. Ложь и самообман стали балластом, который они не могли вынести.
— Я тоже ненавидела его, — сказала она, и ее рука на мгновение сжала руку Билла. — Я никогда раньше никому в жизни этого не говорила. Я думала, Господь поразит меня, если я когда-нибудь скажу это вслух.
— Тогда скажи это.
— Нет.
— Давай. Это причинит боль, но, может быть, лучше вскрыть старый гнойник. Скажи.
— Я ненавидела своего отца, — сказала она и беспомощно зарыдала. — Я ненавидела его, я боялась его, я ненавидела его, я так и не была для него достаточно хорошей девочкой, и я ненавидела его, да, ненавидела, но я и любила его.
Он остановился и прижал ее к себе. Ее руки судорожно обвились вокруг него. Ее слезы намочили ему щеку. Он чувствовал ее тело, зрелое и упругое. Он чуть-чуть отодвинулся от нее, не желая, чтобы она почувствовала его эрекцию… но она снова прижалась.
— Мы провели там все утро, — сказала она, — играя в салки или что-то в этом роде. Что-то невинное. Мы даже не говорили о Нем в тот день, во всяком случае, не тогда… хотя обычно мы говорили о Нем каждый день. Помнишь?