(если мы когда-либо выберемся отсюда)
без дрожи омерзения. Но паук все-таки оставался пауком. Возможно, в конце, когда будут сорваны последние маски ужаса, не останется ничего, с чем бы человеческий мозг не смог бы примириться. Это была обнадеживающая мысль. Все, за исключением
(мертвые огоньки)
того, что было за этим, но, вероятно, даже это невообразимое живое существо, которое корчилось сейчас за дверями к макрокосму, было мертвым или умирало. Мертвые огоньки и путешествие в черноту, к тому месту, где они были, становились уже едва различимыми, и их трудно было восстановить в памяти. Но все это было не то. Ощущение, прочувствованное, но не объясненное, заключалось в том, что их единение заканчивалось… оно заканчивалось, но они все еще оставались в темноте. То Другое, через их дружбу, смогло сделать их больше, чем просто детьми. Но они становились детьми опять. И Билл чувствовал это, так же как и другие.
— И что теперь, Билл? — спросил Ричи, наконец прямо ставя вопрос.
— Я нннне знаю, — сказал Билл.
Заикание опять вернулось, тут как тут. Он услышал, и они услышали это. И он стоял в темноте, вдыхая запах их растущей паники, поражаясь, сколько еще пройдет времени, прежде чем один из них — наиболее вероятным было, что это будет Стэн, — поставит вопрос ребром: Почему ты не знаешь? Ведь это ты втянул нас во все это!
— А что с Генри? — с трудом произнес Майк. — Он еще там или нет?
— О, Господи, — сказал Эдди… почти простонал. — А я и забыл про него. Конечно, он там; может, тоже заблудился, и мы наткнемся на него в любое время… Боже, Билл, нет ли у тебя какой-нибудь идеи? Твой отец работает здесь! Неужели у тебя нет никакой идеи?
Билл прислушивался к отдаленному хлюпанью воды и старался придумать что-нибудь, чего Эдди и все они вправе были ожидать от него. Потому что, правильно, это он втянул всех во все это и он нес ответственность за то, чтобы вызволить их всех отсюда. Но ничего не приходило в голову. Ничего.
— У меня есть идея, — спокойно сказала Беверли. В темноте Билл услышал звук, который не мог определить сразу. Слабый шелестящий звук, но не пугающий. А потом еще более слабый звук… расстегивающейся молнии. Что? — подумал он, а потом понял, что. Она раздевалась. По какой-то причине, она раздевалась.
— Что ты делаешь? — спросил Ричи, и его голос дрогнул на последнем слове.
— Я знаю кое-что, — сказал голос Беверли в темноте, и Билл почувствовал, что он принадлежит кому-то, кто старше их. — Я знаю, потому что мне сказал мой отец. Я знаю, как снова сделать, чтобы мы были вместе. А если мы не будем вместе, мы никогда не выберемся отсюда.
— Что? — спросил Бен, пораженный и ужаснувшийся. — О чем ты говоришь?
— О том, что соединит нас навсегда. Что-то, что покажет нам…
— Нннет, Бббеверли! — сказал Билл, неожиданно понимая все.
— …это покажет, что я всех вас люблю, — сказала Беверли, — что вы все мои друзья.
— Что она го… — начал Майк. Беверли спокойно прервала его.
— Кто первый? — спросила она. — Я думаю
В Логове/1985
он умирает, — зарыдала Беверли. — Его рука. Оно отгрызло его руку…
Она добралась до Билла, повисла на нем, и Билл обнял ее.
— Оно опять удирает! — зарычал он. Он запачкал кровью губы и подбородок. — Пппошли, Ричи. Бббен! На этот раз мы должны прикончить Его!
Ричи повернул Билла к себе и посмотрел на него, как на безнадежно больного человека:
— Билл, мы должны позаботиться об Эдди. Мы должны сделать носилки и вынести его отсюда.
Но Беверли уже сидела, положив голову Эдди себе на колени, гладя его. Она закрыла ему глаза.
— Иди с Биллом, — сказала она. — Если мы допустим, чтобы он умер ни за что… если Оно вернется через 25 лет или 50, или даже через две тысячи лет, я клянусь… я сама буду являться вам, как привидение. Идите!
Ричи посмотрел на нее, не веря. Потом он увидел, что ее лицо теряет свою форму, становится все туманнее в наступающих тенях. Свет становился все слабее и слабее. И он решился.