То, что она кусала руку, не смогло остановить ее крик, и она, чтобы не испугать их всех и Бена, кричала в темноту: Да! Да! Да!
Восхитительные образы полета смешались у нее в голове с карканьем ворон и криками грачей и скворцов: эти звуки стали для нее самой прекрасной музыкой в мире.
Она летела и летела вверх, и сила была не у нее и не у него, а где-то между ними, и он тоже закричал, и она чувствовала, как дрожат его руки, она обвилась вокруг него, чувствуя спазм, его тело, его полное слияние с ней в темноте. И они ворвались вместе в этот живоносный свет.
Потом все было кончено, и они лежали в объятиях друг друга, и когда он хотел что-то сказать — наверное, какие-то глупые извинения, что нарушило бы все впечатление, какие-то жалкие извинения, как наручники, — она остановила слова поцелуем и отпустила его.
К ней подошел Билл.
Он старался что-то сказать, но заикание было очень сильным.
— Успокойся, — сказала она, уверенная от своего нового опыта, но она также знала, что устала. Устала и вся мокрая. Все внутри и снаружи было мокрым и липким, и она подумала, что это может быть от того, что Бен действительно кончил, а может быть, потому, что у нее началось кровотечение. — Все будет нормально.
— Ааа ттты уууверена?
— Да, — сказала она и сцепила руки вокруг его шеи, чувствуя приятный запах его спутанных волос. — Только ты будь уверен.
— Ааа эээто…
— Шшшшш…
Это было не так, как с Беном, была страсть, но другого рода. То, что Билл был последним, стало лучшим завершением всего. Он добрый, нежный, спокойный. Она чувствовала его готовность, но она сдерживалась его внимательностью и беспокойством за нее, потому что только Билл и она сама понимали, что это за грандиозный акт и что об этом нельзя никогда никому говорить, даже друг другу.
В конце она удивилась тому неожиданному подъему, она даже подумала: Да! Это должно случиться еще раз, не знаю, как я выдержу это…
Но ее мысли были вытеснены абсолютным удовольствием, и она услышала, как он шепчет: «Я люблю тебя, Бев, я люблю тебя и всегда буду любить тебя» — он повторял это снова и снова и совсем не заикался.
Она прижала его к себе, и они некоторое время так и лежали — щека к щеке.
Он молча отошел от нее, и она осталась одна. Натянула на себя одежду, медленно застегивая каждую вещь. Она чувствовала боль, которую они, будучи мужчинами, никогда не почувствуют. Она ощущала также усталое удовольствие и облегчение, что все кончено. Внутри у нее была пустота, и хотя она радовалась, что все стало опять на свои места, эта пустота внутри вызывала какую-то странную меланхолию, которую она никогда не могла выразить… за исключением того, что она думала об обнаженных деревьях под белым зимним небом, пустых деревьях, ждущих, что прилетят эти черные птицы и рассядутся, как министры, это будет в конце марта, и птицы будут предвестниками смерти снега. Она нашла их, нащупывая руками.
Какое-то время все молчали, а когда кто-то заговорил, ее не удивило, что это был Эдди.
— Я думаю, если мы пройдем два поворота и повернем налево… Господи, я же знал это, но я тогда так устал и испугался…
— Пугайся хоть всю жизнь, Эд, — сказал Ричи. Его голос был довольным. Паника исчезла полностью.
— Мы пошли неправильно и в некоторых других местах, — сказал Эдди, не обращая на него внимания, — но это самый худший путь. Если мы выберемся с этого места, остальное будет уже легче.
Они выстроились в нестройную колонну, Эдди — первым, Беверли вторая, ее руки лежали на плечах Эдди, а руки Майка на ее плечах. Они снова стали двигаться, на этот раз быстрее. Эдди больше не нервничал.
Мы идем домой, — подумала она и вздрогнула от облегчения и радости. — Домой, да. И все будет хорошо. Мы сделали свое дело, за которым пришли, а теперь мы возвращаемся, чтобы снова быть детьми. И это тоже будет хорошо.