— Не стесняйся, паренек! — смеялись женщины. — Мы ведь медики…
Андрей надел белье и, дожидаясь, пока принесут из пожарки обмундирование, лег на диван. Вскоре санитар разбудил его, помог одеться и повел к врачу. В перевязочной медсестра заполнила историю болезни. Доктор, высоченный, худой как палка, нескладный, посмотрел на Андрея, склонив набок голову. Показалось, что голова у доктора непрочно сидит на тонкой шее и вот-вот отвалится. Это было так смешно, что Андрей не удержался и фыркнул. У доктора углом переломилась черная бровь.
— Ты чего смеешься, чучмек?
— Простите, — покраснел Андрей, — случай вспомнил…
— Тэк-с. А ну, показывай физию. Что с глазом? Осколок? Угу-м… Счастлив ты, чучмек!
— Меня зовут Андрей.
— Счастливый ты, чучмек Андрей! Рассекло тебе веко, а глазное яблоко цело. Зашьем, будешь глядеть в оба. А ну-ка, потерпи, чучмек. Где живешь? Под Москвой? Чудесно, ты почти дома. Жена, дети есть?
— Что вы, мне семнадцать лет! — залился краской Андрей. — Ой, ой…
— Терпи, терпи, ты что, девчонка или красноармеец?
— Больно, доктор.
— Чепуха! Я тут у одного морячка три часа в животе копался, а он мне все время анекдоты травил… Повязку! — буркнул доктор. — Готово твое веко, чучмек. А ты пищал… Нехорошо! Давай теперь твое крылышко посмотрим. Угу-м… Дырочка, дырочка… Тэк-с. Кость цела, чучмек, поздравляю…
Доктор длинными гибкими пальцами осторожно ощупывал руку Андрея.
— Мускуленки у тебя есть, молодец!
Ударила острая боль, Андрей вздрогнул.
— Ага! — обрадованно закричал доктор. — Вот она, голубушка!
— Кто?
— А вот кто! — Доктор сделал неуловимое движение ланцетом и положил на тумбочку звякнувший о стекло кусок металла.
— Из автомата фриц тебя угостил. Возьми на память.
Рука сильно заболела. Перехватив дыхание, Андрей старался сдержать стон. Доктор посмотрел на светло-желтую сукровицу, сочащуюся из ранок, и твердым голосом скомандовал:
— Анна Евгеньевна, Лидуша, приготовьтесь!
— У нас все готово, Григорий Исаевич.
— В таком случае — на стол.
Побледневшего Андрея повели в операционную.
Весь день после операции Андрей спал глубоким сном, лежа на спине, прижав к груди закутанную марлей руку. Ночью боль заставила проснуться. С каждым часом рука ныла все сильнее, наливалась горячей пульсирующей кровью, пылала, охваченная пламенем.
Андрей вышел из палаты, долго мерил длинный узкий, словно кишка, коридор. Тускло горела синим огнем небольшая лампочка. У стола дремала дежурная санитарка, поодаль, у огромного венецианского окна, за портьерой, угадывались очертания двух фигур. Неслышно шлепая войлочными туфлями, Андрей несколько раз прошел мимо них, на мгновение остановился, и ему послышался звук поцелуя. Андрей усмехнулся. Жизнь брала свое даже здесь, в госпитале, среди крови, страданий и смерти…
К рассвету боль утихла, и Андрей заснул. Разбудили его веселые голоса. В палату пришли девушки-санитарки, помогли раненым умыться, одеться. Бойкая девчушка подошла к койке Андрея:
— Умоемся, молодой человек?
— Спасибо, — Андрей слегка порозовел. — Отвернитесь, пожалуйста, я оденусь.
Теплые пухлые ладошки быстро вымыли Андрею здоровую руку, влажным полотенцем вытерли лицо.
— Ох, у вас глазок повредило? — щебетала санитарка. — Ну ничего, заживет.
Окончив умывание, девушки выпорхнули из палаты. Андрей осмотрелся, увидел соседей — толстого артиллерийского бородача-командира, давешнего матроса с осколком, молчаливого пехотного капитана с перевязанной головой… А в дальнем углу на койке неподвижно лежала большая, сплошь обмотанная бинтами, кукла. Бинт скрывал все лицо лежавшего навзничь, открывая только узкую полоску запекшихся губ. Рядом на спинке стула висела старенькая гимнастерка с тремя кубиками на петлицах и свежим снежно-белым подворотничком. Над левым карманом — орден Боевого Красного Знамени.
— Пехотинец! — шепнул Андрею матрос. — Пуля колено пробила, контужен, не говорит. Вдобавок обгорел весь, словом, досталось бедняге, хватил горячего до слез.
— Поправится, — звучно сказал кавалерист и достал костяную расческу, причесался. — А как тут с питанием, а?
— Ничего, браток! Жить можно, хотя тебе, судя по комплекции, маловато покажется.
— Угадал. В самую точку. Поесть я люблю. До войны после получки, бывало, сотняшку спрячешь от жены под корочку паспорта — и в шашлычную. По-царски, скажем, шашлычок, а? Что вы на это скажете?