— Ты откуда, пацан?
— Можайские мы. Дом сгорел, мамку немцы…
Лейтенант посмотрел на босые, грязные ноги, на посиневшие от холода кулачки и легко подхватил ребенка на руки.
— Тебя как зовут, пацанок?
— Марийка. Королёва по фамилии.
— Девочка! — улыбнулся Сорокин. — Отлично! А вот и наша станция. Давай слезать.
Сорокин разыскивал незнакомый дом.
— Ничего, сейчас согреешься. Забежим к знакомой тете, она обогреет, молоком угостит. Ты молочко любишь?
Девочка кивнула.
— А мы надолго сюда?
— Нет, нет, заторопился лейтенант, — мы быстренько а потом в Москву поедем.
В дом Сорокин вошел робко, как на прием к генералу. Молодая женщина сразу узнала лейтенанта, и глаза ее вспыхнули так счастливо, что Сорокин вспотел от волнения.
— Приехал! выдохнула она, прижимаясь к широкой груди лейтенанта. — А это кто?
Пока девочку мыли, причесывали и кормили, хозяйка не сводила глаз с командира. Откуда-то прихромала ее мать, согнутая годами и болезнью старуха в мужском пиджаке и смазных сапогах. Ее колючие глазки задержались на статной фигуре Сорокина.
— Эхе-хе! Не такие времена настали, чтобы отдыхать. Супротивник к городу подступил. Слыхали?
Молодая выпроводила мать, подошла к лейтенанту и неожиданно обняла его своими сильными руками:
— Все будет хорошо. И девчушку пристроим. Проживем…
— Дяденька, — жуя, спросила Марийка. — А вы папа и мама?
Мишель рассмеялся, а хозяйка, схватив девчушку в охапку, расцеловала:
— Угадала, девонька, так и есть!
Вечером пришли соседки, хозяйка хлопотала возле убранного стола. Женщины посматривали на лейтенанта, перешептывались.
— Лучшее платье Анька надела, из сундука.
— То-то нафталином пахнет.
— Парень-то видный, из себя красивенький!
— А мне Петька ихний больше нравился.
Сорокин вздохнул, женщины примолкли.
За столом сидели все вместе. Вымытая Марийка с жадностью ела холодец, откусывая от огромной краюхи хлеба. Бабы с жалостью глядели на нее.
— Не торопись, девонька, кушай! На-ка тебе еще стюдню.
Настроение, несмотря на выпитый крепчайший первач-самогон, не поднималось.
— Споем, бабоньки! — предложила хозяйка.
Женщины послушно запели, но грустные, берущие за душу русские песни не веселили. Сорокин встал из-за стола, подошел к девочке, помог ей одеться.
Бледная, поникшая хозяйка молча смотрела на Сорокина, перебирая подол расшитого петухами фартука. Когда он надел шинель и туго стянул пояс, женщина шагнула вперед и прошептала:
— У-хо-дишь?
— Да, — коротко вздохнул Сорокин. — Спасибо тебе, милая Аня, за все.
Страдальчески морщась, хозяйка пошла их проводить. На пороге теплой ладонью тронула она лицо лейтенанта. Щека была гладкая, холодная. Сорокин поцеловал безвольные, податливые губы, стараясь не смотреть в огромные, дрожащие слезами глаза, и, взяв Марийку на руки, зашагал к станции.
Девочка доверчиво прижалась к его плечу и задремала. Оставив позади теплое жилище, лейтенант шел в ночь, встречая грудью холодный, порывистый ветер.
Выйдя из поезда, Сорокин остановился, пораженный: вся вокзальная площадь была сплошь забита людьми. Люди сидели на чемоданах, на сундучках. Женщины прижимали к груди плачущих детей, старики курили, опасливо посматривая в темноту.
— Что такое? — пробормотал Сорокин.
— Говорят, где-то немцы прорвались, танки на окраинах. Один гражданин из Химок сам видел…
Сорокин, схватив Марийку за руку, бросился бежать к госпиталю. Поток москвичей едва не захлестнул его. В кромешной темноте Сорокина толкали, пихали, ругали.
Он пробился в переулок, свернул в другой. Здесь было спокойнее…
Вечером волна тревоги докатилась и до госпиталя. Весь день мимо окон плыл поток людей, двигавшихся по направлению к вокзалам. Санитарки, медсестры, легко раненные с волнением выслушивали испуганных, уставших до изнеможения беженцев и разносили тревожные вести по палатам.
Все ждали комиссара госпиталя, уехавшего еще засветло в Московский комитет партии. Легко раненным, по их просьбе, вернули обмундирование, вещи, личное оружие.
Андрей торопливо шагал по палате. Взад-вперед. Бородатый артиллерист, кряхтя, натягивал узкие брюки на раненую ногу. Матрос, чувствовавший себя лучше других, копался в сундучке. Волнение передалось и тяжело раненному командиру. Он ворочался на койке, жевал мундштук папиросы. Крупные, бурые от ожогов руки (единственная незабинтованная часть тела) нервно вздрагивали.
Капитан с перевязанной головой долго смотрел в окно, курил одну папиросу за другой, затем молча собрал вещи и, кивнув остальным, вскинул рюкзак на плечо.