Выскальзываю из покоев, прижимаясь к шершавым прохладным стенам. Становлюсь частью узора на гобеленах, продолжением длинных мрачных теней. Коридоры сегодня кажутся бесконечными, враждебными и полными невидимых угроз. Слышу знакомое, беззаботное щебетанье, смех и шелест шёлковых юбок. Прячусь в глубокой тени ниши со статуей кого-то предка. Замираю, стараясь не дышать. Мимо проходит Ясмина в окружении своей свиты, сияющая и беззаботная. Жду, пока их голоса и смех не растворятся вдали, и только тогда выдыхаю. Продолжаю свой путь, крадучись, как мышь под бесшумным взглядом совы.
Почти у цели. Ещё один поворот и я окажусь у неприметной дубовой двери, ведущей на потайную лестницу для слуг. Уже делаю шаг, рука тянется к ручке, как вдруг... замираю на месте, вжимаясь в стену.
Из боковой галереи выходят двое. Моя кузина, Элиона. А рядом с ней – высокая, худощавая фигура в чёрном плаще. Главный дворцовый маг. Его лицо, как всегда, скрыто глубоким, нависающим капюшоном.
Они оглядываются по сторонам – слишком подозрительный, слишком быстрый, выверенный взгляд – и, не видя меня в тени, скрываются в кабинете Императора. Массивная дверь из тёмного дерева с мягким, но чётким щелчком закрывается за ними.
Лёд пробегает по позвоночнику. Что нужно Элионе от отца в такой час? И почему она с магом?
Любопытство – мой главный порок и единственная добродетель. Оно жалит меня острее, чем страх быть пойманной.
Сердце, только-только утихомирившееся, снова начинает колотиться, но теперь по-другому. Не от слепого страха разоблачения, а от холодного, щекочущего нервы предвкушения тайны. Я знаю, куда идти. Позади гобелена, изображающего битву у Восточного хребта, есть едва заметная щель. Нажимаю на каменную кладку, и часть стены бесшумно отъезжает в сторону, впуская меня в узкий, пыльный проход, пахнущий старым камнем и страхом. Пробираюсь на ощупь, скользя ладонями по шершавым, холодным стенам, пока не дохожу до решётчатой ниши, скрытой с другой стороны массивным бюстом предыдущего Императора, моего деда. Сквозь ажурный камень и почти незаметные глазницы мраморных глаз виден кабинет.
Их четверо. Отец. Он стоит у огромной, развёрнутой на столе карты Аэтерии, его поза напряжена, плечи подняты, словно он готовится не к совещанию, а к бою. Мать сидит в своём кресле у камина. На её прекрасном, высеченном из мрамора лице застыла маска холодного спокойствия. Но тонкие пальцы с такой силой впились в бархатные подлокотники, что побелели костяшки. Элиона стоит напротив них, расслабленная, почти небрежная, поправляя складку на перчатке. А рядом с ней, чуть в стороне застыл дворцовый маг.
— Ну что? — голос отца режет тяжёлую тишину, звуча резко и нетерпеливо. — Он готов?
Маг, вместо ответа, медленно, с театральной, леденящей душу паузой, поднимает руки и откидывает свой капюшон.
Воздух застревает у меня в лёгких, превращаясь в ледяной осколок.
Я никогда прежде не видела его без плаща. Его лицо… Это не лицо, а видение из кошмара. Бледное, худое, почти высохшее, как у мумии. Кожа жёлто-серого оттенка натянута на выдающиеся, острые скулы так, что кажется, вот-вот порвётся. Глазницы – глубокие, тёмные провалы. Но самое ужасное... Чёрная паутина. Густая, вздувшаяся, отвратительно живая сеть тёмных, почти чёрных вен, покрывает его нижнюю челюсть, подбородок, ползёт по бледной, тонкой, как пергамент, шее и уходит под высокий, закрытый воротник мантии. И они... они пульсируют. Медленно. Мерзко. Ритмично. Словно под тонкой кожей бьётся и дышит не кровь, а сама живая, густая тьма.
Отступник. Слово, холодное и безжалостное, как удар кнута по обнажённой спине, обжигает мой разум. Проклятый маг крови.
Они запрещены. Их искусство, сама их суть – мерзость! Преступление против самой жизни. Против законов богов и людей. Они запрещены. За одно только подозрение в кровавых ритуалах, немедленно казнят. Сжигают на кострах. А он… он здесь. В самом сердце Аэтерии. Во дворце. При должности. В кабинете Императора. Моего отца. И он смотрит на него не как слуга, а... как равный.
Ужас, ледяной, тошнотворный подкатывает к горлу, сжимая его стальным обручем, заливая желудок свинцом. Чувствую, как подкашиваются ноги, мир плывёт и темнеет перед глазами. Цепляюсь за холодный, шершавый камень стены, впиваюсь в него пальцами до боли, лишь бы не рухнуть на пол, не выдать себя стоном или звуком падения.