Меня выворачивает наизнанку. Прямо здесь, в пыльном полумраке тоннеля. Горло сжимает судорога, и кислая желчь обжигает язык. «Использовать». «Книжная моль». «Обуза». Каждое слово – пощёчина. Пинок в бездну.
— Нет, — голос отца звучит резко, отрывисто. — Нет... На неё у меня другие планы.
Императрица вдруг взрывается. Её маска холодной, безупречной красоты трескается с оглушительным грохотом, обнажая давнюю, ядовитую, разъедающую душу гангрену.
— Это потому, что она ЕЁ дочь? Да? Ты всегда к ней благоволил! Смотрел сквозь пальцы на все её выходки!
«Её дочь…» О чём она? Чья? Чья, я дочь? Мысль, бешено стучащая в висках, не находит выхода...
Отец резко оборачивается. Его лицо, обычно непроницаемое, искажается гримасой обречённой усталости.
— Виоланта! Тысячу раз говорил тебе. Нет! Я не имею к ней никакого отношения! Лерику я принял в семью, потому что так приказал ТВОЙ отец! На минуточку, тогда ещё Император!
Мир не рушится. Он взрывается. Рассыпается на миллиард острых, блестящих осколков, которые впиваются в меня, в мою память, в моё прошлое, в саму мою суть... Камни вокруг плывут и вращаются, пол уходит из-под ног, и я цепляюсь за стену, чтобы просто не рухнуть. Воздух становится густым, как смола. Им невозможно дышать. Каждый вдох причиняет боль.
«Принял в семью…». « Приказал твой отец…».
Я… Я не их дочь.... Я не принцесса. Я не ди Спаркс. Все эти годы… их холодность, отстранённость, презрение в глазах матери… Это не потому, что я их разочаровала? А потому, что я… чужая?
— Кто же знал, — продолжает Констанс с горькой, язвительной усмешкой, — что в этой девчонке проснётся истинная магия Благословения.
В голове что-то щёлкает, и все мысли разом обрываются. Магия Благословения... Дар императорского рода... Но… это невозможно. Я – пустышка. Все об этом знают.
— Я тебе не верю, — вдруг кричит Виоланта. Её голос звенит от напряжения. — Я хочу, чтобы она исчезла. Я устала видеть её каждый день. Она – живое напоминание...
— Я всегда был верен тебе, Виоланта! — кричит Констанс, обрывая её. И в этом крике слышится неподдельная, старая боль и ярость. — Я исполнял любой твой каприз. Ты хотела стать императрицей? Я это устроил! Я сделал всё! Всё для тебя! Чего тебе ещё нужно?! Что?
Он делает шаг к ней, и его могущественная, всегда такая уверенная фигура вдруг съёживается, становится почти жалкой, согбенной под невидимой тяжестью.
— Мы не можем избавиться от нее сейчас. Она нужна для ритуалов. Только благодаря её силе, я всё ещё поддерживаю иллюзию собственной мощи!
Иллюзию мощи? Его Золотая, ослепительная, неоспоримая магия… это ложь? Фантом, который я подпитываю? Чем? Как?
— И потом… — голос отца срывается, и он произносит слова, которые добивают меня окончательно, превращая в тряпичную куклу. — Только она сможет родить наследника Золотых. Истинного наследника, в чьих жилах будет течь не поддельная, а настоящая, возрождённая сила.
Всё! Этого достаточно. Я больше не могу... Не хочу... Не выдержу...
Ледяной панцирь, сковавший меня с треском разлетается, и наружу хлещет обжигающая лава абсолютного стыда, немого ужаса и бессильной, всесокрушающей ярости. Отшатываюсь от ниши, бегу, спотыкаюсь о подол собственного платья, тяжело падаю на колени, поднимаюсь, снова бегу, не разбирая дороги. Я не могу дышать. Воздух не попадает в лёгкие, будто кто-то гигантской, холодной рукой сжимает горло и грудную клетку. «Принял в семью...». «Магия Благословения...». «Иллюзия мощи...». «Родить наследника...».
Я не их дочь. Я не пустышка. Я их инструмент. Вещь. Ресурс. Собственность...
Мир сужается до тёмного, пыльного, бесконечного тоннеля. Бегу, не видя пути, спотыкаясь о неровности камней, обдираю руки и колени о шершавые, безразличные стены. Наконец, вываливаюсь из потайного хода за гобеленом и падаю на колени в пустом, холодном коридоре, залитом бледным светом заката. Дышу тихими, сухими, беззвучными рыданиями, которые не находят выхода наружу, но разрывают грудь и душу изнутри, оставляя после себя кровавые, рваные раны.
Они – монстры. Те, кого я всю жизнь называла отцом и матерью. Весь этот дворец, вся эта позолота, эти сияющие люстры и бальные залы... Всё это гниль. Глубокая, зловонная, проросшая насквозь гниль, прикрытая тонким слоем лака и роскоши.
Поднимаюсь, опираясь о холодную, гладкую стену, оставляя на ней кровавый отпечаток разбитой ладони. Трясущимися, не слушающимися пальцами поправляю съехавший платок. Медальон на груди давит с невыносимой тяжестью, и его холодный металл напоминает: всё, абсолютно всё... Моя внешность, моё прошлое, моя суть – всё это чудовищный, многослойный, искусно созданный обман.