— Кто? — мой собственный голос звучит хрипло, чуждо, словно доносится из соседней комнаты. С огромным усилием поднимаю на неё заплаканное, опухшее лицо. — Кто мои... родители? Ты знаешь… я вижу, что ты знаешь! Скажи мне!
Впиваюсь в неё взглядом, ищу в её глазах, в каждой морщинке вокруг них, правдивый ответ. И вдруг, как удар молнии в кромешной тьме, в моём разгорячённом, измученном мозге отдельные осколки воспоминаний, намёков, странностей складываются в одну чудовищную, но безупречно ясную картину.
Её разорванная помолвка много лет назад... Её добровольная ссылка, изгнание из двора... Её странная, неизменная, болезненная нежность ко мне, совсем не похожая на обычную тётушкину ласку... Её решительная, безоговорочная готовность уехать вслед за мной, куда угодно...
Слёзы мгновенно высыхают, словно их выжгло изнутри пламя нового понимания. Воцаряется ледяная, пронзительная, почти болезненная ясность. Всё встаёт на свои места.
— Ты? — вырывается у меня шёпот, полный одновременно дикой надежды и всепоглощающего ужаса. Отстраняюсь, чтобы лучше видеть её лицо, каждую эмоцию, каждое движение мышц. — Это ты? Моя… Скажи мне... Скажи мне правду, сейчас же!
Оливия не отвечает. Она не произносит, ни да, ни нет. Но её глаза наполняются такой глубокой , вселенской скорбью, что всякая необходимость в словах отпадает. Она медленно, как будто каждое движение причиняет ей невыносимую физическую боль, поднимает руку и снова, очень бережно, гладит мои растрёпанные волосы. И этот жест, это молчание громче любого признания.
— Прости, — наконец выдыхает она. Её шёпот, тихий, разбитый, лишённый всех привычных красок. — Мне… мне не дали выбора. Никакого.
Эти простые слова добивают меня окончательно. Смотрю на неё, на свою опальную тётю... Нет... На свою настоящую, живую, страдающую мать. И мир переворачивается с ног на голову ещё раз.
— Почему? — это даже не вопрос. Это стон, полный боли всех накопившихся лет, всех обманов, всей убивающей меня правды, что вылезла, наконец, на свет.
Оливия отводит взгляд, её глаза устремляются в потухший камин.
— Я думала, что люблю его, — начинает она тихо, монотонно. — Констанса. Я была юна и наивна, а он... Он клялся мне в вечной в любви. Говорил так красиво. И я… я верила. Как дура. — Она горько, беззвучно усмехается. — А потом погиб Август. Наш, с Виолантой, старший брат. Наследник. И династия оказалась на краю. Отец… наш отец. Он не видел на троне женщину. Или не видел на троне Виоланту... И меня. Ни одну из нас... Констанс нашёл убийц брата. Принёс к трону отца их головы.
Она сжимает свои тонкие руки в кулаки так, что костяшки белеют, выступая под кожей.
— Ему светила корона. Он… отказался от меня. В один миг. Выбрал Виоланту. Признался, что всегда любил лишь её. Отец... Он согласился. Констанс стал героем, даже в его глазах. Я не могла оставаться там, видеть их вместе. Сбежала. Жила на землях Ледяных, в глуши. Думала, всё кончено. Встретила твоего отца. Полюбила... По настоящему. Но люди отца нашли меня. А я... Я уже ждала тебя.
Она смотрит на меня, и в её глазах – целая вечность одиночества, страха и украденного материнства.
— Виоланта тоже была беременна. Ясминой. Судьба злая шутница. Ты родилась на два дня раньше неё. Тебя… тебя забрали. Сразу. Прямо из моих рук. После родов. Даже не дали толком посмотреть. Отец решил, что так будет «лучше для всех». «Для стабильности империи». Сообщить о двойне. Выдать тебя за младшую дочь Виоланты и Констанса. Чтобы не позорить династию внебрачным ребёнком. Чтобы укрепить их брак видимостью большего потомства. Мне не дали выбора. Вообще. Я могла только смотреть со стороны. Приезжать украдкой. Притворяться доброй, чудаковатой тётушкой. Видеть, как моя дочь растёт чужой...
Она замолкает, и тишина в библиотеке становится абсолютной. Сижу, переваривая этот страшный монолог. Вся моя жизнь – искусная, продуманная ложь. Я не незаметная, странная младшая принцесса. Я – незаконнорожденная дочь, украденная у родной матери и отданная на воспитание женщине, котороя ненавидит сам воздух, которым я дышу.
Не выдерживаю и снова падаю в объятия обретённой матери, уткнувшись лицом в мягкую шерсть платья, вдыхая знакомый, родной запах. Её рука медленно, ритмично гладит мои волосы. И в этом простом, бесконечно нежном жесте – целая жизнь, отобранная у нас двоих. Целая вселенная украденных моментов.
— А мой… отец? — вырывается вопрос, прежде чем я успеваю его обдумать.