Эрон несколько секунд молчит. Его тяжёлый, подозрительный взгляд буравит неподвижную фигуру дворецкого, а затем скользит по мне. Кажется, он ищет хоть какую-то трещину в этой истории, малейший признак паники, обмана, неуверенности в наших глазах.
— Ладно, — наконец бросает он, разочарованно махнув рукой. — Ступай. Выполняй распоряжение твоей госпожи.
Делаю ещё один низкий, дрожащий книксен и почти бегу из гостиной, чувствуя на спине его горящий, недоверчивый взгляд. Ноги ватные, предательски подкашиваются с каждым шагом. В узкой прихожей, пробираюсь мимо застывших, как изваяния, стражников в сияющих доспехах, устремляясь в сторону кухни.
— Элис, — выдыхаю, влетая в тёплое, пропахшее свежим хлебом помещение. Мой собственный голос звучит хрипло, чуждо, будто принадлежит другому человеку. — Леди Оливия просит принести чай для неё и... её гостя. Успокаивающий.
Служанка, возившаяся у печи с ухватом, оборачивается и кивает, её доброе, простое, веснушчатое лицо озаряется привычной, открытой улыбкой.
— Я как раз заварила свежий, мятный, как ты любишь, — щебечет она, ловко расставляя на оловянном подносе тонкий фарфор. — Сейчас вернусь и приготовлю нам по кружечке. И пряники твои любимые, с мёдом, остались, я припрятала.
Она хватает поднос и выскальзывает из кухни, быстрая и лёгкая. Остаюсь одна в оглушающей тишине комнаты. Дышу глубоко и прерывисто, пытаясь загнать обратно чёрную, липкую волну паники, что подкатывает к горлу, угрожая вырваться наружу беззвучным криком. Бежать. Сейчас же, сию секунду, выскочить через чёрный ход и бежать, не оглядываясь. Но разум, острый и холодный, вопит, что это – чистое самоубийство. Они уже здесь, вокруг дома. Любое резкое движение вызовет подозрения. Нужно играть роль до конца.
Слышу быстрые, лёгкие, почти танцующие шаги. Элис врывается обратно на кухню, её глаза круглые от возбуждения, щёки раскраснелись, как маковки.
— Нина! Боги, ты не представляешь! — она хватает меня за рукав, её пальцы горячие и цепкие. — Принцесса! Младшая принцесса Лерика... пропала! Словно сквозь землю провалилась!
Заставляю себя кивнуть, отводя взгляд к закопчённому дымоходу. Мой голос звучит глухо и нарочито безразлично.
— Слышала.
— Как ты думаешь, куда она могла подеваться? — Элис не унимается, её голос звенит от любопытства. Она тянет меня к столику, усаживает на табурет, словно мы сейчас будем обсуждать последние сплетни с рынка.
Пожимаю плечами, разглядывая зазубренный край столешницы.
— Не знаю.
— Его Светлость только что допрашивал меня! — продолжает она, понижая голос до конспиративного шёпота. — Спрашивал, не появлялась ли тут принцесса. Приходил ли кто подозрителтный. Про тебя спрашивал. — Она понижает голос и почти шёпотом продолжает. — Мне, кажется, он думает, что она... сбежала! Но... — Элис фыркает, качая головой, — это бред, по-моему. Кто же добровольно сбегает из дворца? Из сказки то? Это благодать!
Во рту у меня встаёт горький, медный привкус. Сказка. Да. Сказка с позолоченными решётками и палачами в роли любящих родителей. Благодать от которой тошнит.
— Если даже она и сбежала, — говорю, глядя мимо неё, — наверняка у неё были на то веские причины.
Элис замирает. Её глаза загораются новым, ещё более ярким, азартным огнём. Она наклоняется ко мне так близко, что чувствую запах мыла и крахмала от её платья.
—А вдруг... — она заговорщицки прикрывает рот ладошкой, хотя вокруг никого нет, — принцесса влюбилась! В кого-то неподходящего! Какого-нибудь простого стражника или... или бедного, но гениального поэта! И решила бежать ради великой любви! Бросить всё! — её голос становится мечтательным, сладким. — Это же так романтично... Как в старых балладах.
Не могу сдержать короткий, скептический хмык. Он вырывается резко и сухо, как треск ломающейся под ногой ветки.
— Ро-ман-ти-чно — повторяю по слогам. Это слово кажется мне таким же пустым и бесполезным, как пыль на этих полках.
Никакой романтики в моём побеге нет. Ни капли. Лишь холодный, животный страх. Гнетущее предательство. И тяжёлое, свинцовое знание, что те, кого я называла семьёй видят во мне лишь расходный материал. Я сбежала не навстречу любви. Я сбежала от судьбы, хуже смерти.
Элис смотрит на меня с лёгким укором и недоумением, не понимая моего цинизма. Для неё это захватывающая, пикантная история. Для меня – борьба за выживание. За право быть собой. За право... просто существовать. Мы сидим в одном тёплом, пахнущем хлебом помещении, но нас разделяет пропасть, шире и глубже, чем весь Императорский сад.