Мои мысли возвращаются к тому дню, в доме на Изумрудной улице. Часы, проведённые в богатой, но уютной гостиной графини Шарлотты Гресси, казались мне вечностью. Я сидела, вцепившись в бархат подлокотников, и прислушивалась к каждому шороху с улицы, к каждому скрипу шагов. Ждала, что вот-вот дверь с треском распахнётся и ворвётся стража в сияющих доспехах.
Шарлотта, деловая и невозмутимая, не задавала лишних вопросов. Она лишь налила мне чаю в тонкую фарфоровую чашку.
— Пока вы под моей крышей, вы в безопасности, — сказала она тогда, и её спокойный, уверенный голос стал моим якорем в море паники.
Когда поздно вечером на пороге появилась Оливия – бледная, но целая и невредимая, – из меня будто вынули стержень. Ноги подкосились. Мы молча бросились друг к другу, обнялись так сильно, что у меня захватило дух. В том объятии было больше слов, чем во всех наших вынужденных, светских беседах за долгие годы. Её пальцы впились в мою спину, и я чувствовала мелкую дрожь в её теле.
Мы бежали из столицы на рассвете. Мне пришлось провести для Оливии весь свой привычный маскировочный ритуал: серый порошок, скрывающий платиновые волосы, капли, тускнящие золото глаз, грубый медальон, давящий на грудьи скрывающий древнюю ауру. И вот в роскошную карету графини Гресси сели две ничем не примечательные горничные. Ничто не выдавало в нас принцесс из рода Золотых Драконов.
А на выезде из столицы наш экипаж встал в длинную вереницу других карет. Кучер, наклонившись к окну, пробурчал сквозь зубы:
— Стража. Обыскивают всех. Говорят, ищут какого-то беглого преступника.
У меня перехватило дыхание. Холодная струя страха пробежала по спине. Я вжалась в сиденье, когда один из стражников в ослепительных доспехах подошёл к дверце. Он грузно влез в карету, его взгляд, тяжёлый и не задерживающийся, скользнул по Шарлотте, по её сонному сыну Лукасу, по нам с Оливией – бледным, испуганным служанкам. Кажется, я перестала дышать.
— Проезжайте, — наконец, буркнул он и захлопнул дверцу.
— Нина, — тихий, срывающийся голос Оливии возвращает меня в настоящее. Её рука ложится поверх моей, тёплая и мягкая. — Всё хорошо. Мы уже далеко. Дыши.
Киваю, стараясь улыбнуться, но никак не могу отделаться от страха, что за нами следят, что вот сейчас, из-за поворота появится всадник с приказом о нашем аресте.
Шарлотта Гресси ведёт себя с вызывающей беззаботностью. Она останавливается в лучшей гостинице этого провинциального городка, снимает просторные комнаты для себя и сына, и скромные – для прислуги. Она не прячется. Напротив, графиня принимает приглашения, посещает театры, её яркие, роскошные платья и громкий, уверенный смех видны и слышны всем. Мы же с Оливией, как и положено слугам, держимся в тени. Два молчаливых, серых призрака в её блестящей свите.
Вечером мы с мамой решаемся на короткую прогулку. Нам обеим нужен глоток свежего воздуха, не отравленного едким страхом и удушливой духотой дороги. Мы не спеша проходим по узким, тёмным улочкам, держась в тени высоких домов. Оливия нервно теребит складки своего платья, а её взгляд постоянно мечется, сканируя округу.
— Никаких вестей, — шепчет она, больше себе, чем мне. — Где же он? Что с ним?
Я тоже волнуюсь. Ивор должен был нагнать нас ещё вчера. И его отсутствие – это открытая рана, которая ноет всё сильнее с каждым часом. Хочу её утешить, сказать, что всё будет хорошо, но любые слова сейчас, лишь пустые, никчёмные звуки, застревающие в пересохшем горле.
Внезапно воздух вздрагивает от далёкого, но яростного треска. Пахнет гарью, едкой и сладковатой одновременно. Чей-то крик прорезает ночь. Резкий, пронзительный, полный чистого, животного ужаса. Затем ещё один. И третий. Над крышами ближайших домов взмывает в небо багровое зарево, зловещее и живое, отражаясь в стёклах, в лужах, в глазах.
— Пожар, — шепчет Оливия, её пальцы впиваются в моё запястье, почти до боли.
Нас, как и других горожан, будто подбрасывает вперёд. Мы бежим на звук. Нас несёт потоком любопытных и испуганных людей. Уютная, ещё секунду назад, улица превращается в ад. Пламя пожирает небольшой, скромный домик, вырывается из окон длинными, жадными языками, лижется по стенам, оставляя чёрные подтёки. Воздух раскалён, им больно дышать, он обжигает лёгкие. Крики, суета, люди с вёдрами воды мечутся у огненной стены, но их усилия бесполезны. Ничтожная капля в этом море стихийной ярости.