На обочине, на разостланном плаще, лежат двое взрослых. Их одежда обгорела, кожа покрыта страшными волдырями. Возле них суетятся городские целители, их лица мрачны. А рядом – трое детей. Мальчик и две девочки. Самой младшей, не больше трёх лет. Они рыдают, захлёбываются, цепляются за обугленную одежду родителей, их тонкие, разрывающие душу голоса режут слух, смешиваясь с оглушительным треском огня.
— Мама! Мамочка, вставай! Проснись, мамочка...
— Отстаньте! Не трогайте её! — это кричит мальчик, пытаясь оттолкнуть чужие руки. Его заляпаное сажей и слезами лицо, искажено гримасой ярости и отчаяния.
Их страх, их боль, их абсолютная, невыносимая потеря бьют по мне с такой физической силой, что я не могу дышать. Внутри что-то ломается. Что-то огромное, тёплое и неконтролируемое. Жалость, ужас, желание помочь – всё сливается в один мощный, слепой порыв. Я не думаю. Просто не могу. Из самой глубины моего существа, из того места, что всегда было пустым, тёмным и безмолвным, вырывается наружу неконтролируемая волна света. Она растекается по жилам, как жидкое солнце, и выплёскивается через край без моего приказа, без моего ведома. Золотистое сияние, нежное и в то же время могущественное, окутывает плачущих детей, очерчивая их силуэты мягким светом.
Их пронзительные крики смолкают почти мгновенно. Рыдания превращаются в прерывистые всхлипы, а затем и вовсе затихают. Малыши, словно по команде, разжимают цепкие пальчики и медленно, как подкошенные, опускаются на землю, погружаясь в глубокий, безмятежный сон. На их заплаканных лицах появляется умиротворение. Золотистые искры, похожие на светлячков, ещё секунду танцуют в воздухе над их головками, а затем гаснут, рассыпаясь тёплой пыльцой.
Вокруг воцаряется оглушительная тишина. Даже пожар будто стихает на мгновение, приглушённый этим внезапным чудом. А потом всё взрывается.
«Магия!»
«Вы видели? Это магия!»
«Боги, так легко на душе стало... Словно груз сняли».
«Благословение...Благословение Золотых...Не может быть...»
Возбуждённые, полные благоговения и страха голоса звучат со всех сторон. В нашу сторону смотрят десятки глаз – широко раскрытых, полных изумления. Я инстинктивно прячусь за чью-то спину. Чувствую на своём плече железную хватку. Мама. Оборачиваюсь и вижу её лицо. Оно искажено чистым, невероятным ужасом. В глазах мелькает паника.
— Что ты наделала?! — её шепот хриплый, полный паники, он режет слух больнее любого крика. — Что ты наделала, Лерика?!
Она хватает меня за руку так сильно, что кости хрустят, и резко, почти срывая с ног, тянет за собой, грубо отталкивая ошеломлённых зевак.
— Бежим! Сейчас же! — Оливия не отпускает мою руку, её дыхание частое, прерывистое. Она тащит меня по тёмным переулкам, оглядываясь через плечо, и я спотыкаюсь, едва успевая за её отчаянной скоростью. — По этой магии тебя узнают за вёрсту! Золотой Дракон!
— Я не хотела! — вырывается у меня сдавленный, разбитый шёпот. Слёзы, горячие и солёные, текут по моим щекам, смешиваясь с пылью и потом. — Они так плакали… Я просто… Я просто не могла… Я не знаю, как это вышло! Я не понимаю!
Тело немеет. Внутри – ледяная пустота, нарушаемая лишь приступами паники. Я только что подписала нам всем смертный приговор. Своим состраданием. Своей глупостью.
Оливия останавливается в тени какого-то сарая, пахнущего прелым сеном и крепко обнимает меня.
— Я знаю, милая. Знаю. Но нам придётся уехать. Сегодня же. Сейчас. Они скоро узнают. Найдут.
Мы снова бежим, как затравленные звери, по тёмным улицам. Сердце колотится, выпрыгивая из груди. Вот она, гостиница. Мы врываемся внутрь, поднимаемся по лестнице. Оливия, дрожащей рукой, вставляет ключ в замочную скважину. Дверь с тихим щелчком открывается. Мама делает шаг вперёд и замирает на пороге, издав короткий, сдавленный звук, не то рыдание, не то вздох невероятного облегчения.
Заглядываю ей через плечо. В центре комнаты, освещённый тусклым светом единственной лампы, стоит Ивор. Его дорожный плащ в пыли и потёртостях, лицо осунулось и покрылось лёгкой щетиной, но поза по-прежнему безупречная, прямая и собранная. Он жив, Слава Богам. Он здесь.
Оливия беззвучно шепчет его имя, и по её лицу разливается смесь облегчения и новой, свежей тревоги.
А моя радость встречи, мгновенно тонет в ледяном море вины. Смотрю на него, на Оливию и понимаю: моя магия, моё проклятое Благословение, только что подожгло фитиль, ведущий прямо к нам. И отсчёт пошёл.