Вечером мы спускаемся на ужин в небольшой, но высокий зал. Стол накрыт с суровой, лишённой столичных излишеств элегантностью. Айлин во главе стола – неоспоримая хозяйка этой ледяной твердыни. Оливия устроилась напротив. Мы с Ивором по бокам. Ивор в своём неизменном тёмном костюме само воплощение невозмутимости. Он отпивает маленький глоток ледяного вина, и его взгляд, острый и всевидящий, скользит по залу, считывая каждую тень, каждую складку на скатерти.
Айлин не тратит время на светские любезности, на разговоры о погоде. Она режет правду, как режут мясо на своей тарелке – уверенно и без церемоний.
— Приятно видеть тебя за моим столом, Оливия. Жаль, обстоятельства столь мрачны. Твоя сестра и её супруг окончательно ослепли, будто их глаза засыпали золотой пылью. Граница горит, а они заняты бесконечными балами и придворными интригами.
Смотрю на свою тарелку с запеченной дичью и кореньями. Прямолинейность Айлин подобна ледяному ветру с перевала. Она обжигает лицо, но очищает разум от паутины полунамёков и сладких, ядовитых речей столицы. Её слова – глоток того самого холодного, чистого воздуха. Она говорит то, о чём остальные лишь шепчутся за закрытыми дверями.
— У меня нет власти, Айлин, — тихо отвечает Оливия. Её пальцы теребят край салфетки. — Я лишь тень при дворе. Ты знаешь это лучше многих.
— Знаю, — Айлин отставляет бокал. Звон хрусталя резко отзывается в напряжённой тишине. — Но твоё присутствие здесь, в нашем замке – уже сообщение. Ты не с ними. И для многих это будет знаком. Бездействие Императора перед лицом угрозы, вовсе не ошибка, не неведение. Это сознательное преступление. А преступники не должны чувствовать себя в безопасности.
Она... Она говорит об измене. Открыто. Вслух. За своим собственным столом. Но она права. Каждое её слово падает на благодатную почву моего стыда. Молчу, опустив глаза, играя роль тихой, напуганной компаньонки, но внутри меня всё кричит от яростного, неистового согласия. Сжимаю руки в кулаки под тяжёлой столешницей так, что ногти глубоко впиваются в ладони. Они дрожат. Не от страха. От едва сдерживаемой ярости. От всепоглощающего стыда за свою семью. От осознания, что, прячась, отсиживаясь в тени, я, возможно, становлюсь соучастницей. Я подвожу именно таких людей, как Айлин, – тех, у кого хватает смелости назвать вещи своими именами. Тех, кто готов заплатить за эту правду своей свободой, титулом или даже жизнью.
Слова леди ди Айленд не умолкают, гудят у меня в ушах даже через час, когда я возвращаюсь в свою комнату. «Преступление… Не должны чувствовать себя в безопасности.» Она не боится за себя. За земли, за своих людей, да. Но не за себя. А я? Я что делаю? Бегу. Прячусь. Ношу маску.
С тяжёлым, сдавленным вздохом, пытаясь заглушить этот внутренний гул, начинаю бездумно, почти механически разбирать свою дорожную сумку. Рубашки, юбки, несколько книг, дубовая шкатулка с инструментами… И тут мои пальцы натыкаются на что-то твёрдое, холодное и до жути знакомое, завёрнутое в мягкий бархат и запрятанное на самом дне сумки.
Замираю. Сердце пропускает удар, замирает, а потом начинает колотится с новой, бешеной скоростью. Медленно, аккуратно, почти с опаской, разворачиваю ткань.
Белое золото, холодное даже в тепле комнаты. Лимонный топаз, в котором дробится и гасится свет огня. Проклятый браслет. Я совсем забыла о нём. В хаосе побега, в огне страха и первой, слепой вспышки магии. Он вылетел у меня из головы и потерялся в лабиринте ужаса.
Держу его в ладони. Он тяжёлый, холодный, совершенно чужой. Символ той лжи, в которой я жила. Почему Виоланта пришла в такой ужас, не увидев его на моей руке? Почему он был так важен?
Настала пора. Здесь и сейчас.
Больше никаких секретов, навязанных извне. Никаких чужих сил, управляющих моей жизнью из тени. Подхожу к дубовому столу, где аккуратным рядом разложены мои инструменты. Беру увеличительное стекло с отполированной до идеала костяной ручкой. Зажигаю масляную лампу, подкручиваю фитиль, и её тёплый, живой свет выхватывает из полумрака холодный, мёртвый блеск металла.
Пришло время узнать правду. Разобрать эту красивую ложь на части и посмотреть, что скрывается внутри.
Устраиваюсь поудобнее, беру в руки тончайшую отвёртку. Дыхание ровное, руки больше не дрожат. Теперь в них – только решимость.
Глава 13