Сижу за грубым деревянным столом, прикованная к ореолу света единственной лампы. Браслет лежит передо мной на тёмном бархате, холодный и безмолвный. Я уже осмотрела его снаружи. Безупречная работа, никаких изъянов, ничего необычного. Но сейчас, повернув его внутренней стороной к свету, вожу увеличительным стеклом по гладкой поверхности. И вот, там, где должна быть лишь идеальная, гладкая полировка, начинаю различать линии. Едва заметные, будто прочерченные иглой. Прищуриваюсь, почти не дыша, ловлю свет под другим углом. И... Да! Это они!
Руны.
Не декоративные завитушки, а сложный, переплетающийся узор, выгравированный с ювелирной точностью. Он идёт по всей внутренней окружности, образуя замкнутую цепь, петлю без начала и конца. Замираю, сердце заходится странным, холодным трепетом. Я не эксперт по древним языкам, но базовые символы распознаю. Подавление. Сдерживание. И в самом центре композиции замечаю маленький, изощрённый знак, напоминающий каплю или… ключ.
Дверь с тихим, почти призрачным скрипом открывается.
— Лерика? Ты не спишь? — в комнату входит Оливия. На ней простой ночной халат из тёмного шёлка, а волосы, распущенные по плечам, казались серебряными в тусклом свете.
Я не отрываю взгляда от браслета. Мои пальцы сжимают его так, что металл впивается в кожу, оставляя красные отметины.
— Смотри, — мой голос звучит глухо, отстранённо, как будто доносится из колодца. Протягиваю ей браслет и увеличительное стекло. — Внутри.
Она медленно берёт их в руки, брови сдвигаются в лёгком недоумении. Подносит стекло к глазам, наклоняется к свету лампы. Я вижу, как её взгляд, сначала мягкий и рассеянный, скользит по металлу, как вдруг он становится острым, сфокусированным. Оливия замирает. Всё её тело будто превращается в статую. Цвет медленно отливает от её щёк, оставляя кожу прозрачно-белой, как пергамент.
— Этого… этого не может быть, — вырывается у неё шёпот, полный неверия. Она отрывает от браслета шокированный, почти умоляющий взгляд. — Я держала его в руках. Лично. Когда отец дарил их вам с Ясминой. Никаких рун на нём не было. Клянусь памятью отца, их там не было! — Её голос дрожит от абсолютной, несокрушимой уверенности, смешанной с нарастающим ужасом.
— А теперь они там есть, — отвечаю с ледяным спокойствием, которого не чувствую внутри. — И они всё объясняют. Почему я была «пустышкой». Почему я ничего не чувствовала. Он не просто скрывал ауру, как мой медальон. Он… душил мою силу. С самого детства. — Забираю браслет обратно, сжимая его в кулаке. — Но это не объясняет главного. Как Констанс использовал мой дар, если он была под этим… этим ошейником?
Оливия медленно, будто её кости стали свинцовыми, опускается на стул рядом со мной. Вся её осанка, всё достоинство будто вытекли из неё, оставив лишь осунувшуюся, испуганную женщину.
— Сила, полностью заблокированная… Лерика, она не могла просто исчезнуть. Она должна была искать выход. Как река, которую перегородили плотиной. Рано или поздно давление стало бы слишком сильным… — Она смотрит на меня с новым, жутким пониманием. — Ни один подавитель просто не мог выдержать. Тем более так долго...
— Опять, — с грохотом откладываю браслет, чувствуя, как во мне закипает ярость. — Снова больше вопросов, чем ответов. Кто нанёс эти руны? Когда? И как они качали из меня силу? —Поднимаю на неё взгляд, и в нём уже нет ни капли сомнения. — Я думаю, матушка, здесь не обошлось без ритуалов личного отступника Констанса. — Делаю паузу, пытаясь собрать в голове обрывки воспоминаний. — Надели они его на меня в шесть лет. А до этого? Были ли… какие-то проявления? Что-то необычное?
Лицо Оливии искажается от боли. Она отводит взгляд в тёмный угол комнаты, её пальцы бессильно скользят по поверхности стола, будто ища опоры.
— Ты… ты родилась сильно раньше срока, — её голос срывается, становится хриплым. — Такая маленькая… Такая хрупкая, будто из стекла. Ты постоянно болела. Лучшие маги-целители только разводили руками, говорили о «врождённой слабости духа». Поэтому… поэтому ты почти не появлялась на людях, на семейных торжествах. Тебя берегли. — Она судорожно сглатывает комок в горле. — Мне… мне позволяли навещать тебя. Два раза в неделю. Строго по расписанию. И всегда под присмотром фрейлин Виоланты. Всегда.
Оливия закрывает глаза, словно отгоняя мучительное, стыдное видение.
— К пяти годам ты… ты вроде бы окрепла. Выровнялась. Но Виоланта… она продолжала держать тебя в стороне. Говорила, что боится за твоё здоровье. Что любой сквозняк, любое волнение, любой лишний взгляд могут разрушить всё… А я… я верила ей! — её шёпот становится горьким, полным ядовитого самоосуждения. — Я так боялась тебя потерять, что соглашалась на любые её условия. Любые ограничения. А она… она просто готовила тебя для этого. Изолировала. Чтобы никто не увидел. Не почувствовал. Не догадался.