Она произносит «пыльные книги» с той же лёгкой, брезгливой интонацией, с какой могла бы сказать «сопливые улитки». Откидываюсь на спинку старого деревянного стула, и он жалобно, громко скрипит, протестуя.
— Я устала, Ясмина.
— Устала? Но ты же даже никуда не ходила! Весь день просидела в этой каморке! — её брови взлетают к идеальной линии чёлки.
— Я устала блестеть, — говорю тихо, глядя не на неё, а на золотистые частички пыли, танцующие в толстом луче послеобеденного света. — Во дворце каждый день бал. Каждый вечер приём. Просто поводы меняются. Сегодня – Измир, завтра – объявление твоей помолвки, послезавтра будет что-то ещё..
Ясмина смотрит на меня с искренним, абсолютным непониманием. Для неё весь мир – это огромный, сверкающий бальный зал, и она физически не может представить, что кто-то добровольно предпочтёт ему тишину библиотеки.
— Ну что ж, твой выбор, — говорит сестра, уже поворачиваясь к выходу, её разум, её сердце уже унеслись прочь, к будущему подвенечному платью, к будущему блеску в глазах жениха, к будущим овациям.— Сиди тут со своими чернильными пятнами. А я пойду блестеть! За нас обеих!
Она вылетает из комнаты так же стремительно и шумно, как и ворвалась, оставив после себя лишь сладкий, навязчивый шлейф духов, вибрацию нарушенного спокойствия и тягостное ощущение тревоги. Снова поворачиваюсь к своему фолианту. Но слова уже плывут перед глазами, не складываясь в смысл. Восторженная болтовня Ясмины, кажется, все ещё висит в комнате, как и назойливый запах её духов. Мне нужен воздух. Настоящий. Не этот спёртый, пропитанный интригами воздух дворца.
Подхожу к широкому подоконнику. Каменная плита под ним поддаётся с тихим щелчком после точного нажатия в нужную точку. Внутри, на бархатной подложке, лежит небольшая, но увесистая деревянная шкатулка, пахнущая сандалом и тайной. Мой личный арсенал свободы.
Сначала волосы. Беру щепотку серого порошка, растираю его между ладонями и с усилием втираю в пряди у корней волос. Они послушно темнеют на глазах, теряют свой белый, почти снежный оттенок, превращаясь в самый заурядный светло-русый. Капли для глаз жгут слизистую, но я даже не моргаю. Золото, что плещется в моих глазах от рождения, тускнеет, сменяясь простым, невыразительным карим цветом. Последний штрих, холодная металлическая пластина медальона на груди. Он ложится на кожу лёгкой тяжестью, и я чувствую, как сворачивается, прячется внутрь та дикая, солнечная энергия, что выдаёт во мне Золотого дракона. Теперь я просто человек. Тень.
Надеваю простое, грубоватое серое платье, шерстяной платок. Я проделывала это тысячу раз. Мою временную пропажу не заметят. Здесь, во дворце у младшей принцессы только одна обязанность – никому не мешать. Даже отцу с матерью. Мы видимся на редких, официальных приёмах, и в их глазах я всегда читаю лишь лёгкое удивление: «А, и ты здесь».
Верный шар-шпион, крошечная сфера из полированного обсидиана, уже жужжит у двери. Выпускаю его в коридор. Он плавно, бесшумно катится по вощёному паркету, тормозит у поворота, застывает на мгновение и движется дальше. Путь свободен.
Медленно крадусь за артефактом. Самое главное – выбраться из Западного крыла, этого золочёного курятника, где обитаем мы, императорские дочери со своей свитой. Дальше, в суматохе главных залов и бесконечных служебных коридоров, я растворюсь, как соль в воде.
Двигаюсь быстро, бесшумно, используя каждую колонну, каждую нишу. Вот и центральный коридор, ведущий к служебным выходам. Прижимаюсь к стене, сливаюсь с тенями. Сердце звучит выверено, без паники. Ещё немного и... Свобода!
Воздух за высокими стенами дворца – это не просто отсутствие духоты. Это живое, пульсирующее существо. Делаю глубокий, полный вдох, который обжигает лёгкие, как глоток крепкого эля. Пьянящий, сложный коктейль из запахов: сладковатый дым из пекарен, где только что вынули хлеб, пряная острота чеснока с жаровницы, терпкий запах конского навоза и влажного камня. После мёртвой, гробовой тишины моих покоев оглушительный городской гул кажется божественной музыкой. Скольжу по неровным булыжникам мостовой, став тенью, частицей этой огромного, неспящего мира. Мои стоптанные, невзрачные башмаки знают каждый удобный выступ, каждую щель между плитами.
«…и чтобы к утру всё было готово! Шёлк не этот дешёвый, а имперский, с золотой нитью!» — доносится из открытой двери лавки ткача.